Усилия и труд, которые враги положили на такое дело, изумляли. Чтобы Сенар сделал так много, стремясь достичь столь малого, — они, конечно, увезли всех наших соляных угрей, чтобы кормить голодных людей на улицах юга, это правда, но рыба обошлась им во столько, что наверняка стала самой дорогой в истории? Естественно, здесь замышлялось что-то большее: сенарцы хотели разъединить и приручить народ Алса и таким образом превратить город в часть сенарского государства у северного моря. Возможно, они мечтают в один прекрасный день превратить весь мир, все страны в свои вотчины.
Эредикс отвез самых тяжелобольных из нашей группы прямо в горы, на северо-запад Алса. Там вырезали мои пораженные катарактой хрусталики и вставили новые — из пластика. Кожу тоже срезали и заменили, но с раком, вызванным радиацией, уже ничего не поделаешь. Медицинский наряд достался Зорис, и именно она врачевала мои раны. Женщина рассказала, что теперь из-за военного положения задания распределяются совсем не так, как раньше.
— Да, мир катится к чертям, — ответил я. — Назначения должны быть добровольными. Принуждение следовало бы оставить для иерархов.
Мы находились в пещере, устроенной в глубокой расщелине горы, потолком служил щебень, который сваливался сверху на закрепленные балки. Свет давали электрические лампы, пол загромождали толстые кабели, но место для хирургических операций очистили и стерилизовали. Дальше у голой скалы устроили небольшие комнаты.
Зорис суетилась над моим лицом, заканчивая протирать кожу тампонами после операции. Она так близко наклонялась ко мне, что я мог обследовать ее раны детально. Лицо уже излечилось от ожогов, были видны следы пересадки искусственной кожи, хотя ничего нового здесь она не прибавила к своей внешности. В местах, которые меньше находились на виду, на коже остались отметины от старых ожогов; вся шея до ушей, часть щек и виски до начала искусственных волос, казалось, сделали не из лицевого покрова, а из кожи у ануса. И все же она так долго смотрела на меня, да и воспоминания о старой связи сказывались… я вдруг понял, что хочу ее.
На поле боя я в основном занимался сексом с Сальей, но в последние дни стало не до этого: началась катаракта, навалилась общая усталость от бесконечных сражений.
— Много ты теперь получаешь любовных предложений? — спросил я.
Она фыркнула:
— Не так чтобы очень.
— Я бы хотел заняться с тобой сексом, как только выздоровею.
Она мыла руки специальным медицинским раствором с содой в углу нашей маленькой кабинки.
— Некоторые твои раны никогда не заживут, — проговорила она — Рак не только на поверхности кожи, он пошел глубже во внутренние органы.
Я некоторое время молчал, переваривая информацию.
— По крайней мере я успел пожить.
Она вернулась обратно и опять наклонилась над койкой, пропустив мои слова мимо ушей.
— Твой случай не единственный, почти все мы умираем от одной и той же болезни. Может быть, это тебя хоть немного утешит.
— Большинство сенарцев тоже окажется в могилах, — заметил я.
Она кивнула:
— Да, таков наш мир. И все же мы живем, хоть и недолго. Рожаем детей. Может, в этом и состоит цель существования человечества.
Я моргнул глазами — медленно: швы уже практически зажили. Я мог чувствовать только небольшие выпуклости на роговице.
— По крайней мере некоторые последствия радиации можно компенсировать, — добавил я, снова моргая. — Однако очень неприятно осознавать, что мои противохлорные линзы не защитили глаза от катаракты.
— А они и не предназначены для этого, — возразила Зорис. — Я думаю, против радиации никакие линзы не действуют. Они только предохраняют от попадания в глаза хлора.
— Мне опять придется носить линзы снаружи? — поинтересовался я.
— Ну конечно. Твои глаза остались прежними, их все так же раздражает хлор.
Я снова улегся, собираясь вздремнуть, но она легонько шлепнула меня по груди.
— Ты не можешь спать здесь, Петя, — объявила женщина. — Если ты устал, можешь найти себе местечко на полу в соседней пещере. А здесь я сейчас буду оперировать другого пациента.
Ухмыльнувшись, я встал и попробовал ее поцеловать, но она оказалась сильнее только что прооперированного больного мужчины.
— И все же, — заметил я, натягивая одежду, — приятно увидеть тебя снова.
— Я рада, что тебя не убили, — отозвалась Зорис. Но на ее лице не появилось и тени улыбки.
— Помнишь, что говорил твой Лукреций? — спросил я. — Постоянно летящая пыль. Я думаю об этом время от времени. Хорошее объяснение устройства вселенной. Может, он что-нибудь и про войну писал, твой Лукреций?
Но Зорис не так-то легко заговорить зубы.
— У меня не так много времени остается на чтение в последние дни, — ответила она отрывисто.
Потом, когда я уже собирался уходить, она добавила низким голосом:
— О тебе ходили разные слухи.
И дальше продолжила после короткой паузы:
— Ты называешь людей, рядом с которыми сражаешься, своими.
Я не нашелся, что ответить на это.
— Многие утверждают, что ты и раньше был ригидистом и поклонником иерархической системы. Что вел себя подобным образом даже во время путешествия. Что ты спишь и видишь, как взбираешься на самую верхушку иерархической лестницы и забираешь власть в свои руки. Что ты приказываешь людям во время боевых действий, как будто они — рабы, как будто они принадлежат тебе.
Я медленно вдохнул.
— Война, — наконец смог выговорить я, — это странная призма, которая все искажает, как я думаю. Я говорю на войне такие вещи, от которых меня тошнит в мирное время. Я ведь никогда не был ригидистом.
— О да, конечно, — поспешно сказала Зорис, — никто и не сомневается в этом. Естественно, пока идет война, тебя будут превозносить до небес. Никто не знает более эффективного способа вести войну.
— Но, — поднажал я, — ты никогда не займешься со мной сексом?
— Нет, — просто ответила она, а потом занялась какими-то своими делами и скрылась из моего поля зрения.
Я ушел и проспал несколько часов. Но позднее в тот же день осознал, что Зорис говорила правду.
Многие люди презирали меня, некоторые даже плевали в лицо или кидались с кулаками. Однако примерно столько же народу собиралось вокруг меня, они отдавали мне свою еду. Порции служили деньгами, потому что пищи было очень немного; они «покупали» право говорить со мной, но я настолько оголодал, что даже не замечал это извращенное отношение ко мне. И все эти люди почитали меня чем-то вроде талисмана, который гарантировал им победу над Сенаром.
Я как бы превратился в бога. Военного идола.
Эти размышления вызывали отвращение, нагоняли депрессию. Или может быть, я просто так своеобразно реагировал на операцию или на прогрессирующую внутри меня болезнь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
