даже мне дадут пять Нобелевских премий. Ибо я всегда чужой для тех, кто правит литературой. Моя же башка и время всегда к твоим услугам, и ты это знаешь и мог убедиться.
Кстати, я приготовил тебе для пересылки Глеба Гор бовского. Это примерно то, чем должна была стать твоя повесть. Она, хоть и опубликована в достаточно авторитетном журнале, имеет те же недостатки, от которых тебе в первую очередь надо избавиться: ненужная броскость, пижонство, очень часто отсутствие главной сквозной идеи, главной боли — для чего ты пишешь, что хочешь крикнуть с колокольни. Я тебе посылаю в качестве примера: как тебе не надо писать.
Где то в бесконечности, мировом хаосе есть твой стиль, твоя тема, где то зашифрованы страницы, которые написал Боб Ильинский и никто другой. Найти их — удача и счастье. Я, Борька, кроме пятидесяти строчек, затерянных в семи моих книгах, не нашел и следов текста Олега Кува ева. Может, и не найду никогда. Все это туфта. Все мои рассказы не стоят рассказа Казакова "Проклятый Север", а вся художественная советская литература об Арктике есть в одной тонкой тонкой книжечке Бориса Горбатова "Обыкновенная Арктика". Все мы из нее вылезли, и не лучшим образом.
А ты говоришь — успех.
Я искренне рад лишь одному, что ты железно стоишь. Что не забросил. Если человек стоит так — будет или хорошо, или никак.
Вот. Обнимаю тебя, и не Пиши ты мне, ради бога, глупостей и не думай их обо мне. Ты когда то увидел в башке проблеск света, вот и молись, чтобы он не гас, а горел, и я буду молиться Ему, чтобы сей проблеск горел в твоей башке и судьбе. Все же ясно и просто, Борька! Иначе — зачем?
Журналы пошлю, как пойду на почту. Тебе полезно это прочесть. А сейчас баба идет в деревню, там опустит конверт.
Обнимаю. Ноябрь1974
Одна моя ночная и вечная подсознательная мечта: успеть. Два романа: "Правила бегства" и "Последний охот
ник". Чувствую силу я в себе. "Территория" — это ведь так, разминка. И Островского 70 из меня не будет. Ибо, помимо стальных нервов и челюстей, помимо простых, как инстинкт; знаний. Чести, Долга, помимо этого, о чем я писал в "Территории", валяются по магаданским подвалам, в Сеймчанском аэропорту, в общественных туалетах сотни бичей. А они — люди. И на 99 процентов — талантливые и высокообразованные натуры, поэтому они в бичах. Доктор их не излечит. Дубинка по голове — также. Что их излечит? Моя книга их не излечит, ибо они ее не прочтут. Но я хочу напомнить о том, что они есть, что они люди, и; может, иной интеллигент возьмет и пригреет около себя иного забулдыгу. Но смысл, конечно шире. Смысл в том; опомнитесь, граждане, и усвойте истину, что человек в рванине и с флаконом одеколона в кармане столь же человек, как и квадратная морда в ратиновом пальто, брезгливо его обходящая. И пусть исполнятся слова: "Кто был никем; тот станет всем". Вспомните гимн, бывший гимн государства, граждане с квартирами и польтами.
Вот смысл и цель моей работы сейчас. За что я любил и люблю Николая Островского и преклоняюсь перед его книгой — это за то, что он имел Веру и ради этой Веры готов был быть нищ, гол, вшив и болен. Это, Боря, дсн стойно Уважения, что бы там ни блекотали по мансардам шизофренички с сигаретами и новоявленные пророки, у которых есть только слово: "Нет!" Но нет слова: "Я дам вам Истину".
Февраль 1975
Борька! В то утро, когда я положил в портфель твою рукопись, чтобы нести ее в журнал "Наш современник", умер Виктор Николаевич Болдырев. Ты был у него на Арбате. Седой, красивый, забыть ты его не мог.
Сам понимаешь, в тот день и десять дней после мне было не до твоей рукописи, ибо Витя был одним из самых близких мне людей. Понесу в понедельник.
На похороны прилетал Мифта, и мы договорились, что он от моего имени позвонит Максименко и вообще напомнит. И я напишу. Ибо не успел. Вот сейчас первый день за машинкой, своими делами заниматься не могу, занимаюсь делами ребят. Напишу ему сегодня.
Будь. Олег.
Из писем Г. М. Куваевой
Куваева Галина Михайловна — сестра О. М. Куваева.
Пишу роман. Пишется плохо. Хочу найти какую то сдержанную форму, без всяких словесных выкрутасов, но в то же время свободную И емкую.
Единственное, что мне сейчас надо, — это жить в какой ни-будь дыре, где меня почти никто не знает, и писать роман, который просится и есть идея верная. Но пока я ничего не сделал, кроме трех вариантов начала, и ни черта не сделаю, если не сменю обстановку.
Рвану на Темрюк. Буду купаться, загорать и писать роман, коронный свой номер, о котором думаю уже три года.
Август 1974
Но всякой медали своя оборотная сторона. Не попал я в Копенгаген, но зато пошел роман. Сделал самое трудное — написал начало и теперь знаю о чем речь.
Второй этот роман гораздо труднее — материал менее выигрышный и мысли в нем больше. На легком таланте тут не проскочишь, но силу в себе чувствую очень большую и, думаю, справлюсь.
Смысл романа в эпиграфе. Эти слова сказал когда то древний мудрец Гиллель: "Если я не за себя, то кто за меня? Если я только за себя — к чему я?. "
Из писем В. С. Курбатову
Курбатов Владимир Сергеевич — журналист. Его знакомство с Олегом Куваевым состоялось зимой 1959 года в Левек ском литературном объединении.
Октябрь 1963
Как и следовало ожидать, самое интересное на Врангеле было после тебя. С прилетом гусей мы ушли втроем в центр острова. Что там было! Такие навалились приключения. Но такое рассказывать, не за бутылкой грешно. Может, когда свидимся, тогда. Очень смешно, понимаешь. Как мы все остались живы здоровы, до сих пор не пойму.
Из Эгвекинота Алика отозвали. По Амгуэме и дальше шли вдвоем с Серегой. Сплав был чудесный. Дул попутный ветер, и мы шли под парусом, как короли, первые сто пятьдесят километров и неделю скребли последнюю сотню. В одном месте ловили хариусов так: привязывали к нитке крючок, на крючок — кусок хариуса, потом забрасывали и вытаскивали. Всего 22 за полтора часа. Представляю, если бы там был, Старый Неврастеник, со своими снастями. А в общем то, наверное, ни рыбки бы не было. Рыба ведь существо глупое, переусложнений не любит.
, Ноябрь 1963
Сделал пару рассказов. Один опубликовали. Второй где то бродит. Подчистил книгу. Всего набралось девять листов. Когда она выйдет — один бог знает. Если вторая книга будет не лучше — брошу писать. Ключ для романа нашел.
Ноябрь 1963
Зиму буду жить в Магадане. Попробую серьезно работать Постановления в области идеологии оказали на меня (лично) большое влияние. Пора писать серьезно, хватит валять дурака. Модерн и прочие "измы" для серьез
297
ного дела бесплодны. Не тот путь. Возможно, это определенная мудрость возраста, возможно, влияние газет, я их очень тщательно изучал. Все идет как надо.
Апрель 1964
я книга выходит. Судя по всему, в 65 м выйдет вторая в Москве. В журнале "Москва" в пятом шестом (точнее — в шестом) номере будет статья. Похлопают по плечику. Где то в июле — августе будет рецензия на книгу, обещают шибко положительную. Гранки книги им уже отосланы, только не сообщили, в каком журнале меня "запо ложители" кроме "Москвы".
Ну вот, как-то можно уже и уезжать отсюда будет. Какое то подобие фирмы можно считать заложенным.
Апрель 1964
Ну, и самое главное, о чем надо сейчас переговорить, — это о "Валькумее". Вообще о "Валькумее" надо писать серьезно. Сам материал то выигрышный, можно и взбрыкнуть, но, ведь куча проблем была, да и внешнеторговые условия с оловом менялись и меняются, и конкуренция Иультина, и. Ну что тебе об этом говорить.
Не думай ты: "опубликуют не опубликуют" — пиши, как считаешь нужным и честным.
Ноябрь 1964
Знали мы, что есть дураки, есть подлецы, но их не так уж много. Так вот, когда за короткое время сталкиваешься с таким объемом бессмысленной тупости, жестокости, какого то врожденного животного ехидства и при всем при этом огромная активность злого начала и пассивность добра — чертовски все это тяжело. Хорошо, что мне уже тридцать и установилось какое то равновесие, основательность характера. Иначе, честное слово, застрелился бы. А сейчас ничего, просто возмужал. Работать надо — все остальное ерунда.
Ноябрь 1964
Я многое критически пересмотрел и в себе. Пора, пора переставать быть мальчиком, время "начинающего талан
та" кончилось. Кончилось и время, когда и тебе прощают слабости и ошибки, и ты их себе прощаешь. Либо ты что то есть, либо ты нуль. Это уже должно решаться.
Июль 1965
Ребятки. Понял я, что нет нам, пока нас таскают ноги, жизни без Севера, вот оно что. Вот что я понял и сейчас ночами гляжу в палатке при свете фонаря на карту Чукотки и плачу мутной теплой слезой, которая смешивается с моим потом и хилыми трупами здешних комаров. Нешто здесь комар? Вот у нас там комар. Настоящий комар, шур фовщик.
