судьбы был первым домом ВЧК в 1918 году…)
Как первоначальное, так и вторичное вскрытие проходило в присутствии лубянских товарищей: в первом случае надзирателем был начальник одного из секретных отделов Лубянки Моисей Горб, во втором сам «Яня» Агранов. Заключение экспертов было единым и категоричным: никакого сифилиса у Маяковского не было — ни раньше, ни в последнее время. Но где и когда даже самые авторитетные заключения пресекали слухи, на которые так падка толпа? Прав был тот же Чуковский, записавший в своем дневнике: «Перед смертью как ясно он видел все, что сейчас делается у его гроба, всю эту кутерьму».
Двадцать семь человек — ближайшие друзья — подписали некролог, опубликованный в «Правде». Список — по алфавиту — открывает Агранов, среди остальных еще два лубянских товарища: Моисей Горб и Лев Эльберт. За бортом остались ничуть не менее ему близкие чекисты Захар Волович (он выполнял в это время «спецзадания» за границей) и Валерий Горожанин, спешно приехавший на похороны из Харькова. Подписавший некролог советский журналист номер один, главный редактор популярнейших журналов и прочая, прочая, прочая — Михаил Кольцов — служил, правда, не на Лубянке, а в военной разведке (ГРУ), но все равно он с полным основанием может считаться входившим в ту же обойму. Агранов был главным церемониймейстером похорон — до самой печи крематория, а у него на подхвате пребывал Артемий Халатов — тот самый, который только что повелел (по приказу свыше, скорее всего) вырвать из журнала портрет Маяковского: мародеры всегда при деле…
Похоронная процессия растянулась на несколько километров — мимо домов с приспущенными флагами. Делегации десятков заводов и фабрик неподвижно стояли вдоль всего пути. Двойной ряд пешей милиции и сотни конных милиционеров безуспешно пытались сдержать натиск толпы, на которую не действовали даже предупредительные выстрелы в воздух. Подобного траурного многолюдия — в похоронах участвовало, по самым скромным подсчетам, около ста тысяч человек — Москва еще не ведала. «Если бы Маяковский знал, — размышлял много позже один из его современников, — что его так любят, не застрелился бы…»
Гроб везли на грузовике, за руль которого сел Михаил Кольцов, — вскоре он передал его шоферу, а сам пошел пешком, вместе со всеми. Так же поступили и Лиля с Осипом, выйдя из своего «рено», на котором сначала тронулись в скорбный путь вслед за грузовиком.
Несколько дней спустя Лиля писала Эльзе в Париж: «Если б я или Ося были в Москве, Володя был бы жив. <…> Я проклинаю нашу поездку». Но — в том же письме: «Володя был чудовищно переутомлен. <…> Он совершенно израсходовал себя и от каждого пустяка впадал в истерику». Так что состояние Маяковского было ей хорошо известно, но помехой отъезду не послужило. Корила ли она себя за это хотя бы потом или только констатировала вполне очевидное? Не попала ли в хорошо подготовленную ловушку, из которой не могла выскочить, даже если бы и хотела?
Невооруженным взглядом видна бесцельность, абсурдность, бессмысленность этой поездки, притом поездки совместной, с такой настойчивостью, с таким усердием организованной, словно ни Лиля, ни Осип никак не могли без нее обойтись. Где бы ни искать разгадку случившегося, какой бы позиции ни придерживаться, невозможно отмахнуться от очевидного факта: повсюду торчат вездесущие лубянские шишки, по-хозяйски расположившиеся в доме и около на правах ближайших друзей.
Случайности тут не может быть никакой, служебные интересы у этих людей были на первом месте, а иных, общих — литературных, которыми только и жила семья Маяковского — Брик, — не было вообще, да и быть не могло. Как случилось, что Лубянка опутала своими цепями этот дом и всех его обитателей, всех посетителей? Чего хотела от них? На что толкала? Даже сейчас, почти три четверти века спустя, при, казалось, доступных архивах, концы невозможно свести с концами и заполнить не версиями, а достоверной информацией великое множество зловещих пустот.
В этой связи есть смысл снова обратиться к предсмертному письму Маяковскому — не просто хорошо известному, а чуть ли не наизусть заученному всеми, кто хоть как-то прикасался к его биографии. Тем более не сейчас, а десятилетия назад, когда все это воспринималось с обнаженной остротой. Но есть в письме одна фраза, которую обычно «проглатывают», не видя в ней, вероятно, ничего примечательного, хотя она заслуживает самого пристального внимания. Письмо адресовано «Всем», а внутри есть два специальных обращения. Одно — к «товарищу правительству», где перечисляется состав его семьи. И другое — к «маме, сестрам и товарищам», то есть не к Лиле и Осе («товарищами» он их никогда не называл, товарищи — это коллеги и окружение) и не к Полонской: «простите — это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет».
Сразу возникают вопросы. «Это не способ» — чего? Из какого состояния (ситуации, положения, обстоятельств) Маяковский не советует другим выходить с помощью пули, поступать так, как поступил он? Из любовных неудач? Из отвержения женщинами, хотя всерьез говорить о каком-либо его отвержении вообще не приходится, и он это прекрасно знал. Неужели Маяковский полагал, что «другие», потерпев любовное фиаско, непременно захотят стреляться? Если даже это и так, то при чем здесь мама? Или речь в этой фразе вовсе не о «любовной лодке»? Не запоздалая ли реакция натравлю в печати? Но опять же — при чем тут мама и сестры? И кто в его окружении («товарищи») пытался стреляться из-за литературной, пусть даже и политико-литературной, грызни?
Наконец, самое главное: почему и из чего у Маяковского «выходов нет»? Он — в тупике, приведенная выше фраза свидетельствует о том со всей очевидностью, но в чем именно состоит тот тупик, в котором он оказался? И почему, признаваясь в постигшей его тупиковой беде, среди адресатов его обращения, среди тех, у кого он просит прощения, — почему среди них нет ни Лили, ни Осипа? Может быть, потому, что они-то как раз и есть этот самый тупик? Но как совместить это с тем, что они же — его семья, да еще вместе с Норой?
В поисках ответов на все эти вопросы нам никуда не уйти от тех, которые уже были поставлены ранее и которые теперь затягиваются в один узел. Не ищем ли мы ответы совсем не на том «поле», скованные стереотипами отношения к многократно описанному и откомментированному сюжету? Какими все-таки были отношения Маяковского — его самого, а не только Бриков — с Лубянским ведомством? Никто этим вопросом всерьез не задавался.
Да что там не задавался!.. Все, даже
