Нельзя основывать прочного соглашения на двусмысленных выражениях, отвечал П. Н. Милюков; оно может быть основано лишь на искреннем устранении всего спорного. Согласиться можно на ряд мероприятий, которые необходимо провести до Учредительного собрания, но необходимо, чтобы это были не общие формулы, которые на местах толкуются совершенно иначе, чем в центре, а вполне конкретные предложения, способствующие лучшему использованию экономических сил и подъему продуктивности труда.
Перейти к более конкретной постановке вопросов вынуждала социал-демократов и страстная и резкая речь Некрасова, заявившего, что он «уходит из правительства, его политическая карьера кончена», но на прощание он хочет «сказать товарищам из Совета всю правду». Вы, говорил он им, парализовали деятельность министров-социалистов своим мелочным контролем и требованием отчета в малейшем шаге. Нельзя одновременно нести огромную ответственную работу, принимать быстрые и ответственные решения по самым разнообразным и сложным вопросам на фронте, в тылу, на окраинах, в столице «и в то же время заниматься бесплодными разговорами о пополнении кабинета и о предупреждении полного развала власти». Что-нибудь одно. Или «возьмите эту власть в собственные руки и несите ответственность за судьбы России, или, если у вас нет решимости это сделать, предоставьте власть коалиционному кабинету, но тогда уж не вмешивайтесь в его работу. Не принимайте только в эту ночь половинчатых решений. Не доверяете Керенскому? Тогда составьте чисто социалистический кабинет, и мы уступим вам власть».
Вопрос был, наконец, поставлен ребром, и П. Н. Милюков поспешил присоединиться к этой постановке. От имени партии он обратился к Совету рабочих и солдатских депутатов с прямым вопросом: «Готов ли он либо взять власть в свои руки, либо оказать доверие, без оговорок и без отчетов, правительству, которое будет образовано Керенским»?
Застигнутые врасплох этой постановкой социал-демократы попытались затушевать положение встречным нападением. Чхеидзе настойчиво призывал Милюкова «дать твердый и ясный ответ, что он понимает под словом власть и какую определенную программу хочет дать этой власти». Церетели защищал право контроля Совета над министрами и обратился к П. Н. Милюкову со встречным требованием: «Пусть ваша партия не срывает, не бойкотирует, не парализует, не дискредитирует ту власть, которая уже имеется, если вы не можете составить этой власти из собственной партии». Церетели требовал также, чтобы Милюков открыто высказался против «программы-минимум» 8 июля: «Тогда это действительно даст доверие к нам народа, и тогда мы возьмем власть». Более откровенно мотивировал то же требование Чхеидзе: «Ответьте прямо на поставленные вопросы: мы говорим, быть может, в последний раз и больше с вами не встретимся!»... Особенно хотелось социал-демократам, чтобы П. Н. Милюков высказался в пользу занятия проливов и против немедленной аграрной реформы.
П. Н. Милюков ответил ссылкой на программу кандидатов к.-д. 15 июля, с которой по существу совпадали заявления многих говоривших вначале ораторов. Он отказался осложнять спор вопросами внешней политики и подробностями аграрной реформы и снова поставил в упор вопрос: согласны ли с.-д. или взять власть, или не препятствовать своим контролем той власти, которую создаст Керенский? То же самое повторил затем М. М. Винавер, и Гоц ему бросил искушающий вопрос: «Войдут ли к.-д. в правительство, если от них потребуется признание декларации 8 июля?» В интересах демагогии нужно было хоть на это получить отрицательный ответ.
М. М. Винавер ответил: «К.-д. признают неприемлемой декларацию 8 июля, но поддержать правительство из лиц, согласных с этой декларацией, если его образует Керенский». — «Будет ли эта поддержка полной?» — «Более полной, чем поддержка первого правительства Советом: мы не учредим над ней контроля и не присвоим своим партийным органам исполнительной власти; мы будем требовать от всех безусловного подчинения власти, которую сформирует Керенский».
Такой последовательности представители Совета не ожидали. Они потребовали перерыва. После перерыва, при утреннем свете в 6 ч. утра, были прочтены резолюции партий. Голосования не было.
Каждая партия ввела свой основной тезис в свою резолюцию. Но все так или иначе, с условием или без условий, обещали поддержку правительству, которое составит Керенский.
«Керенскому должна быть передана власть образовать Временное правительство, стоящее на общенациональной почве и состоящее из лиц, не ответственных ни перед какими организациями или комитетами». Так заявляла партия народной свободы. И да, и нет, отвечали с.-д. и с.-р.: «вполне доверяем товарищу Керенскому» и пусть «привлечет представителей всех партий, но только готовых работать на почве программы, выработанной Временным правительством под председательством Керенского 8 июля».
Это опять был тот же заколдованный круг: коалиционный кабинет, но... с социалистической программой. И личное напоминание Керенскому вызвало на другой день его отклик журналистам: «Декларацию 8 июля подписывал я сам и не предполагаю от нее отказываться».
Это было бы полным возвращением к исходной точке, если бы и в частных переговорах, и в своем формальном заявлении, появившемся в печати 23 июня, А. Ф. Керенский не сделал заявлений, показывавших, что его взгляды и на отношения между правительством и партийными организациями, и на основные задачи революционной власти, которая должна быть «сильной», значительно приблизились к взглядам сторонников «национальной» программы и власти.
Керенский возвращается. Возобновление переговоров. Возвратившись по приглашению Н. В. Некрасова в Зимний дворец, после полудня 22 июля А. Ф. Керенский принял министров, передавших в его распоряжение свои портфели, выслушал официальное сообщение Некрасова о предложении ему со стороны пяти партий, участвовавших в ночном совещании, составить кабинет на приведенных основаниях, принял это предложение и приступил к переговорам с представителями разных групп и с отдельными лицами. В своем официальном заявлении 23 июля Керенский объяснял свой уход «невозможностью составить необходимую в переживаемый трудный революционный момент власть» и прибавлял затем, что «не считает возможным при настоящих обстоятельствах, когда стране угрожают внешний разгром и внутренний распад, отказаться от тяжкого долга, возлагаемого на него» «главными социалистическими, демократическими и либеральными партиями».
Далее следовало определение предстоявшей Керенскому задачи в выражениях, выбранных таким образом, чтобы обойти главные разногласия, разделявшие партии, и подать надежду, что позиция новой власти будет надпартийной и примирительной. «Я полагаю в основу осуществления этой задачи мое непоколебимое убеждение, что дело спасения родины и республики требует забвения партийных распрей». Совместная работа всех российских граждан должна вестись «в условиях и формах, властно диктуемых суровой необходимостью вести войну, поддерживать боеспособность армии и восстановить хозяйственную мощь государства». Платформа будущего кабинета здесь сформулирована в выражениях, вполне соответствовавших взглядам несоциалистических групп. Что касается программы, Керенский не только обошел прямое упоминание о спорной программе 8 июля, но и указал на свою личную преемственную связь с декларациями предыдущих правительств. «Находясь во Временном правительстве с первого часа перехода всей полноты власти в руки народа, я считаю необходимым при преобразовании правительства исходить из тех начал, которые им были преемственно выработаны и изложены в его декларациях». Это могло при желании быть истолковано и так, что в программе 8 июля, которую Керенский «сам подписывал», он принимает то, что «преемственно» перешло в нее из предыдущих деклараций.
Почва для переговоров была, таким образом, найдена. Конечно, эта почва была не очень прочна. Все участники переговоров понимали, что соглашение, готовое состояться, будет основано если не на простом недоразумении, то на добровольном — и, конечно, временном — умолчании сторонами о тех приемах тактики, которые снова непримиримо столкнули бы их. Все понимали и то, что эту минимальную жертву надо принести ввиду необходимости создать какую-нибудь власть в чрезвычайно тяжелый момент, переживавшийся родиной.
Положение Керенского при осуществлении этой задачи было совершенно исключительное. Своим демонстративным уходом он достиг цели, которую имел в виду. Он показал и своим противникам, и своим конкурентам, и своим сторонникам, что, как бы они ни смотрели на его личные качества, он необходим в данную минуту просто по занятому им политическому положению — посреди двух борющихся лагерей. Конечно, не один он из социалистов занимал это место. Но из двух русских социалистических течений он принадлежал к тому, которое издавна стояло ближе к русской крестьянской действительности и было более гибко в своей доктрине и уже потому более способно на компромисс. В этом течении он был недавним членом и принадлежал к правому крылу.
