Последнее замечание поразило Буша и других американцев, прослушавших этот разговор. Разве Ельцин не сказал, что Моисеев в лучшем случае сыграл двусмысленную роль в путче? Когда Буш опустил трубку телефона, Скоукрофт сказал, что Горбачева, «возможно, ждут некоторые сюрпризы, когда он приедет домой».
По возвращении в Москву Горбачев быстро превратил свой триумф в разгром. Он не побеспокоился сделать остановку в русском Белом доме и поблагодарить Ельцина за свое освобождение. Выступая перед представителями прессы, вместо того чтобы стать выразителем грандиозных перемен, только что происшедших в политической жизни Советского Союза, он всего лишь притворился, что последних девяноста шести часов вообще не было. Теперь, когда он вернулся на свой пост, он, кажется, подразумевал, что жизнь может вновь стать нормальной.
В то время, когда толпы на улицах размахивали российскими флагами и скандировали имя Ельцина, Горбачев заперся в Кремле и выступал с речами по телевидению. Он не понял, что граждане праздновали не его победу, а поражение путчистов, что он уже больше никогда не будет выступать как единственная фигура на политической платформе от демократов, которые сумели справиться с правыми силами.
«Поклонники Ельцина» в ЦРУ давали едко саркастическую оценку поведения Горбачева после его возвращения в Москву. В одном из комментариев утверждалось, что советский лидер проявил «наивность и эгоцентричность» и оказался «неспособным усвоить новости, идущие наперекор его амбициям».
На частном совещании с экспертами из правительства Фриц Эрмарт выступил с заявлением, чем-то напоминавшим протокол о вскрытии, касавшимся не только самого путча, но и всей горбачевской эры. Он предсказал, что события этой недели ускорят декоммунизацию Советского Союза, «развал» партии и КГБ и строительство российской государственности.
Что касается самого Горбачева, то его понимание своей роли советского президента больше не является реалистичным… Если ему посчастливится, сказал Эрмарт, «Ельцин позволит ему стать главой государства в роли королевы Елизаветы».
Буш и Скоукрофт, не прибегая к подобным выражениям, пришли к тому же заключению. 23 августа они вместе смотрели телепередачу в Кеннебанкпорте и видели Горбачева и Ельцина, стоявших рядом перед российским парламентом, видимо, демонстрирующих, что они наконец сотрудничают Друг с другом.
Горбачев признал, что еще не читал список российских предложений, который держал в руке. Ельцин ткнул пальцем в сторону Горбачева и грубо потребовал: «Ну хорошо, тогда прочтите их!»
Скоукрофт печально покачал головой, видя эту сцену, и задумчиво заметил: «Все кончено». Он сказал, что Горбачев «уже больше не является независимым актером. Ельцин говорит ему, что надо делать. Я не думаю, что Горбачев до конца понимает, что произошло».
Буш согласился с ним: «Боюсь, что он выдохся».
В субботу, 24 августа, маршал Ахромеев повесился в своем кремлевском кабинете. Он оставил записку, в которой говорилось: «Все, над чем я работал, разрушается». Позднее о смерти Ахромеева распространялись различные слухи, отчасти потому, что для советских генералов более обычным было стреляться. Правые оппозиционеры высказывали предположения, что либо он был убит, либо предупрежден, что если не покончит с собой, то пострадает его семья. Этот последний слух основывался на загадочной строчке в записке, адресованной его семье: «Я всегда ставил интересы государства выше ваших, но теперь я поступаю наоборот».
Позже, когда Бейкер сказал Шеварднадзе, что он был огорчен, услышав о самоубийстве, Шеварднадзе дал ясно понять, что не разделяет этого чувства. Он напомнил государственному секретарю, что поведение Ахромеева было одним из главных камней преткновения в достижении контроля над вооружениями: «Именно он был тем, кто так нам все затруднял».
Первым, кого Горбачев выбрал вместо Язова на пост министра обороны, был генерал Моисеев, но мнение Ельцина о том, что Моисеев присоединился к путчу, вскоре возобладало. Почти сразу же после своего назначения на этот пост Моисеев был уволен и заменен командующим военно-воздушными силами генералом Евгением Шапошниковым.
Бессмертных оставался на своем посту ненамного дольше. В воскресенье, в день путча, члены хунты отозвали его в Москву из отпуска и попросили войти в состав Комитета. Министр иностранных дел отказался, но не сумел высказаться публично против путча. Вместо этого он не появлялся в своем кабинете, ссылаясь на нездоровье, и поручил своему заместителю Юлию Квицинскому подписать телеграмму советским послам с указанием передать заявление Комитета правительствам. Ельцин и его советники списали Бессмертных как политического труса, который держит для себя открытой возможность выбора под предлогом защиты ведомственных интересов министерства.
Когда Горбачев вернулся из Крыма, Бессмертных ждал в аэропорту, чтобы приветствовать его. На следующий день советский руководитель вызвал его в Кремль и сказал, чтобы Бессмертных оставался на своем посту. Но в пятницу Горбачев позвонил:
— У меня создалось впечатление, что вы вели себя несколько пассивно в течение этих трех дней.
Бессмертных запротестовал:
— Но это совершенно неверно, Михаил Сергеевич! Я не знаю, что вам сказали, но я был единственным из ваших близких коллег, который выдержал тяжелое испытание. Кругом никого не было. Все были в отпуске. А я был здесь и старался сделать как лучше, чтобы защитить нашу политику.
— У меня иная информация, — сказал Горбачев.
— Ну тогда, товарищ президент, если вы верите тому, что вам сказали, мне, очевидно, надо подавать в отставку.
Бессмертных объявил о своей отставке сотрудникам, а затем зашел в свой кабинет, чтобы дать ранее запланированное интервью Теду Коппелу из «Америкен бродкастинг компани». Во время съемки интервью для телевидения Бессмертных позвонил Бейкеру в Вайоминг, когда там было четыре часа утра, и сказал: «Джим, это очень важно для меня, но думаю, что и для вас тоже. Я только что подал в отставку». Удивленный тем, что потерял еще одного советского дипломатического партнера, Бейкер ответил: «Мне очень жаль, Саша, что это случилось. Я думаю, мы хорошо начали совместно работать». Используя возможность обелить свое имя, Бессмертных далее продолжал заверять Бейкера, что вел себя «благородно» во время путча и навсегда останется «человеком перестроит» и «приверженцем нового мышления».
Бейкер не предполагал, что миллионы телезрителей вскоре будут слушать этот разговор.
Много месяцев спустя Бессмертных продолжал доказывать всем, кто хотел его выслушать, что во время путча он страдал не от какой-то «дипломатической болезни», а от вполне реального приступа камней в почках; он-де старался как можно лучше защитить Министерство иностранных дел от заговорщиков и КГБ. Бессмертных упрекал Примакова в своей отставке и снова обвинял его в интриганстве с целью добиться для себя поста министра иностранных дел.
Официальные лица США склонны были оправдывать Бессмертных за отсутствием улик и подозревать Примакова в худшем. Какова бы ни была правда, Горбачев поручил выполнять должность министра иностранных дел Борису Панкину, относительно неизвестному дипломату, который был советским послом в Праге и главным мандатом которого было публичное осуждение путча, когда тот еще не провалился.
Буш и Скоукрофт в Кеннебанкпорте поняли, что Горбачев сильно, может быть, смертельно ранен, но им не нравилось, как Ельцин продвигался, казалось, к нанесению окончательного удара. В конце августа, когда премьер-министр Джон Мейджор прибыл с визитом, Буш сказал ему, что Ельцин «действует очень грубо, тыкая Горбачева носом в грязь». Скоукрофт согласился с такой оценкой. Он напомнил своим коллегам, что еще до путча «Ельцин близко подошел к тому, чтобы уничтожить Горбачева. Теперь присяжные заседатели совещаются и решают, сумеет ли Горбачев выздороветь. Парень борется за свою политическую жизнь».
Как и Буш, Скоукрофт признавал, что из-за путча большая часть власти Горбачева перешла к Ельцину. На публике он хвалил политическое мастерство и демократические убеждения Ельцина, но в частных встречах с британскими представителями он говорил о российском президенте как об эгоисте, демагоге, оппортунисте и большом позере, который никогда не упускал шанса использовать свои встречи и телефонные разговоры с Бушем, чтобы возвыситься над Горбачевым.
«Что совершим, останется навечно…»
Августовский путч и напугал и ободрил во всех республиках сторонников отделения от Кремля. Руководители движений за демократию и независимость увидели, что ожидало их, если бы сторонники жесткой линии вернулись к власти: в Прибалтийских государствах были найдены списки с сотней имен местных руководителей, которых коммунисты наметили к уничтожению.
