Заслуживает внимания то обстоятельство, что после кризиса 1848 года стала явным образом проявляться связь между количеством крестьянских волнений и уровнем смертности – то есть уровнем материальных тягот, которые несло на себе крестьянство. В 1848–1856 годах коэффициент корреляции между смертностью и числом волнений равнялся 0,89, причем кривая волнений повторяла кривую смертности с запозданием на один год.[990] Крестьяне перестали ждать, как прежде, смерти царя и перемены правления – теперь они сразу же реагировали на ухудшающиеся условия.
Как и в 1790-х годах, кризис вынудил помещиков к временному снижению ренты. Известны конкретные случаи такого рода, например, голод в тульской вотчине заставил графа Шереметева дать крестьянам ссуду и отпустить их на оброк.[991] Более существенным моментом было то, что, как и в 1790-х годах, помещики уже не могли увеличивать оброки, чтобы компенсировать инфляцию. В 1855–1859 годах в результате эмиссии кредитных билетов в период Крымской войны цена ржи возросла по сравнению с предыдущим пятилетием в полтора раза. В итоге перед освобождением оброк составлял в Рязанской и Тамбовской губерниях (и во всем Черноземье) в пересчете на хлеб 10 пудов с души[992] – то есть уменьшился по сравнению с 1840-ми годами примерно в полтора раза.
4.7. Сжатие в Центральном районе
Центральный район пребывал в состоянии Сжатия еще с 20-х годов XVIII века, и положение здесь смягчалось лишь поставкой хлеба с Черноземья. В 1815–1833 годах среднегодовой прирост крепостного населения в Центре составлял лишь 0,39 %, а в 1833–1857 годах прирост сменился убылью в 0,07 %. Поскольку крепостные составляли основную часть населения, то в целом население также стагнировало: по пяти центральным губерниям среднегодовой рост составлял в 1833–1857 годах лишь 0,08 %. За полвека посевы хлебов увеличились на 22 % – отчасти за счет увеличения нормы высева, отчасти за счет ввода в оборот бедных земель, которые раньше не использовались. В силу этих обстоятельств, а также вследствие общего истощения почв урожайность, которая в XVIII веке составляла в среднем сам-3,1, в первой половине XIX века упала до сам-2,7. Чистый сбор хлебов на душу населения на протяжении первой половины столетия оставался практически постоянным и составлял 2,3 четверти (17,7 пуда на душу). Вследствие распашки лугов значительно сократилось поголовье скота; в 1842 году на 100 человек приходилось 29 лошадей и 38 коров, а 1860 году – 23 лошади и 31 корова.[993]
рис. 4.7. Динамика оброков в Центральном районе в 1780 – 1850-х годах (в пудах на душу населения).[994]
Крестьянское малоземелье заставляло помещиков переводить еще оставшихся барщинных крестьян на оброк и отказываться от барской запашки – к середине XIX века барская запашка составляла только 15 % пашни. Высвободившиеся земли делили между крестьянами, и – вместе с освоением новых земель – это до какой-то степени позволяло бороться с малоземельем. Чистый сбор на наделах помещичьих крестьян в середине столетия составлял около 2 четвертей (15,4 пуда) хлеба на душу[995] – то есть был как раз на уровне потребительского минимума. Но кроме того, крестьянину нужно было платить налоги и оброк; в Центре преобладали оброчные крестьяне, оброк был различным и зависел от развития промыслов в конкретном селе, от близости столиц, куда отправлялись массы отходников, и некоторых других факторов. После резкого увеличения в 1820-х годах оброки в целом стабилизировались. В середине XIX века средний оброк в Московской губернии был равен примерно 4 руб. 68 коп. серебром или 8,7 пуда хлеба на душу[996] – и часто получалось так, что крестьяне продавали весь свой урожай, платили оброки и налоги, а потом уходили на заработки и, как могли, жили ремеслами и промыслами.
Помещики не желали терять контроль над отходниками и предписывали им определенные правила. Отходники обычно шли группой, которую возглавлял староста. Староста должен был отбирать у отходников большую часть заработанных денег, выдавая им «ярлыки», а деньги предоставлял в правление. Он должен был также смотреть за «нравственностью» крестьян и не допускать лишних расходов.[997] По словам современника, в столицы, в Москву и Петербург, стекались десятки тысяч людей. «Создавшаяся вследствие этого конкуренция совершенно обесценивала рабочие руки. Крестьяне, которым, наконец, посчастливилось получить работу в столице, попадали в рабскую зависимость от своего нанимателя, нередко вовсе не уплачивавшего заработанные деньги. Эти бедные люди, без пищи, без крова, со смертельной бледностью на лицах, едва прикрытые какими-то лохмотьями, шатались, как привидения, по улицам».[998]
Оценка уровня доходов и расходов оброчных крестьян, произведенная И. Д. Ковальченко и Л. В. Миловым для Московской и Тверской губерний,[999] показывает, что, несмотря на масштабы промысловой деятельности крестьян, их заработки были недостаточны, и у них не хватало денег на пропитание и уплату оброков. Данные по отдельным крупным имениям указывают на постоянный рост недоимок, которые помещики вынуждены были снимать, но они снова росли. К 1858 году средняя недоимка по Калужской губернии составляла около 4/5 годового оброка.[1000]
Особенно тяжелым было положение крестьян заложенных и «взятых в опеку» имений. О том, что представляло собой «взятие в опеку» дает представление следующий пример. За тверским имением княгини М. И. Голицыной в 1842 году числился баснословный долг в 196 тыс. рублей – 140 рублей на крепостную душу или, в переводе на хлеб, 340 пудов, примерно двадцатилетний урожай с крестьянского надела! Московскому опекунскому совету нужно было во что бы то ни стало вернуть деньги с процентами, и совет определил оброк вдвое больше обычного – примерно 28 пудов в хлебном эквиваленте. Крестьяне отдавали весь урожай с полей, после чего шли кормиться на московские фабрики, они голодали и продавали свой скот, и за 1842–1848 годы выплатили 84 тыс. рублей. Однако… из этих денег лишь 24 тысячи пошло на погашение долга, а 60 тысяч – на уплату процентов. Крестьянам приходилось оплачивать не только прихоти расточительной княгини, но и доходы банка. Но, с другой стороны, поражает живучесть крепостного хозяйства, способного вынести непомерные тяготы – и продолжать существовать.[1001]
Положение государственных крестьян было лучше, чем положение крепостных, но недостаток земли ощущался и в казенной деревне. По вычислениям комиссий, работавших в 1850-х годах, в Костромской губернии доля избыточной рабочей силы составляла 37 %, во Владимирской губернии – 41 %.[1002]
В соответствии с демографически-структурной теорией нехватка земли вынуждала крестьян заниматься ремеслом. 27 % мужчин из деревень центральных губерний вообще не пахали землю: они ежегодно уходили на промыслы; 700 тыс. работали бурлаками и грузчиками на судах, 600 тыс. – батраками на южных латифундиях, 400 тыс. – строительными рабочими, 400 тыс. – извозчиками, 250 тыс. – слугами, 200 тыс. становились ремесленниками в городах, 100 тыс. – фабричными рабочими.[1003] Перенаселение понизило цены на рабочие руки, и на многих вотчинных мануфактурах вместо принадлежавших хозяину крепостных стали использовать отходников из других поместий. В суконной промышленности в 1825 году насчитывалось 324 мануфактуры, на которых работали в основном крепостные (82 %); в 1850 году на 492 мануфактурах было лишь 4 % крепостных, принадлежащих хозяевам.[1004]
Начинающаяся промышленная революция вызвала упадок многих старых промыслов и появление новых. Бурлаки на Волге в 1810-х годах зарабатывали около 300 рублей за сезон, но в 1830-х годах появились суда с конными машинами, а затем пароходы, и заработок упал до 60–90 рублей. Это означало разорение и нищету для многих прежде богатых волжских сел.[1005] Появление пароходов привело к упадку полотняного и парусинного помысла, но с другой стороны, промышленная революция вызвала стремительное развитие хлопчатобумажного производства. Поначалу ткачи работали на английской пряже, но в 1842 году был разрешен ввоз прядильных машин из Англии. В 1843 году в России насчитывалось уже 40 бумагопрядильных мануфактур с 350 тыс. веретен, в 1869 году число веретен достигло 1,6 млн. Дешевые хлопчатые ткани быстро вытесняли льняные. В одной Владимирской губернии, имевшей в 1850 году 1100 тыс. жителей, было 150 тыс. ткачей-надомников. Село Иваново выросло в промышленный город, в нем было 135 фабрик с 10 тыс. рабочих, причем хлопок для фабрик доставляли из Америки! Промышленные города и ремесленные поселки жили привозным хлебом; в губернию ежегодно ввозилось 4 млн. пудов хлеба, т. е. около 4 пудов на каждого жителя – таким образом, привозной хлеб обеспечивал 20–25 % потребления.[1006] Согласно теории, перенаселение и нехватка земли побуждают крестьян не только заниматься ремеслами, но и переселяться в города – ближе к большим рынкам. В России крепостное право препятствовало этому процессу, и ремесла развивались по большей части в селах. Однако тенденция к миграции в города все же пробивала себе дорогу: темп роста городского населения Европейской России заметно ускорился, в 1811–1831 годах он составлял 0,47 % в год, а в 1832–1859 годах – 0,91 %; при этом 3/4 прироста давали мигранты. В отличие от XVIII века городское население росло значительно быстрее, чем население в целом (в 1833–1857 годах темп роста населения в границах I ревизии составлял 0,65 %). В населении городов по-прежнему большую долю (около одной трети) составляли крестьяне, осевшие в посадах, но числившиеся деревенскими жителями.[1007]
