С этим согласилась и жена, и они, наговорившись, легли спать.
А утром, выйдя в сарай за дровами, Егор услышал за домом не то кашель, не то всхлипывания. Словно кто-то давился и стонал при этом. А кто мог давиться, если на огороде была только волчица?
Егор завернул за угол. Конура стояла на самом конце огорода, но он сразу увидел, что волчица катается по снегу, то выгибаясь дугой, то вытягиваясь в струнку.
Что это с ней? Не похоже, что просто захотелось поваляться, вон как скрючивает.
Почувствовав неладное, Егор побежал, соображая на ходу, что еще могло приключиться. Подавилась? Так он и не кормил ее сегодня, а вечером дал только кусок конины, он волчице на один зуб, не могла она им подавиться. Чем же тогда?
И только подбежав, Егор увидел, что дело совсем в другом. Волчицу рвало, ее сводили судороги, и она с мучительными стонами каталась по грязному снегу, не замечая ничего вокруг.
Егор все понял. Ему не раз приходилось видеть отравленных волков, их точно так же рвало и крутило от крысиного яда, которым обычно начинялась приманка. Волчица тоже съела что-то отравленное. Но что — разбираться в этом некогда, нужно было попробовать спасти волчицу, и Егор побежал обратно в дом.
Жена возилась у печки, на шестке стоял чугунок с горячей водой, и Егор, обжигая руки, схватил его и вылил воду в пустое ведро.
— Да ты что, Егор! — изумилась жена. — Почто воду-то вылил?
— Волчица отравилась, сожрала что-то!
Егор разбавил кипяток холодной водой, попробовал рукой и, схватив ведро, кинулся к двери.
— Помоги! — крикнул он жене.
Волчица, обессилев от приступов, лежала пластом. Из пасти у нее шла зеленая пена, помутневшие глаза смотрели в никуда. Дрожь волнами прокатывалась по ее телу, начинаясь от живота и подступая к горлу, и волчица хрипела, силясь вытолкнуть из себя душившую ее рвоту.
Перевернув волчицу на спину, Егор разжал ей пасть. Он не боялся, что волчица начнет вырываться, а тем более кусать, она находилась на той грани, когда осознание чего бы то ни было заслоняется близким смертным предчувствием.
— Лей! — велел Егор жене.
Вода с бульканием лилась волчице в глотку, она давилась, но глотала, и Егор следил лишь за тем, чтобы волчица и в самом деле не захлебнулась, подсказывая жене, когда надо лить, а когда обождать.
Через минуту вода хлынула из чрева волчицы назад, унося остатки съеденного, но Егор не успокоился и повторил промывание.
— Может, молока ей, Егор? — предложила жена.
— Неси, — согласился Егор, и когда жена принесла кринку, они влили в волчицу и молоко. Больше помочь ей было нечем, оставалось дожидаться, подействует промывание или яд проник глубоко и волчица все равно сдохнет. Оставлять ее на огороде было нельзя, и Егор перенес волчицу в дом и устроил в дальнем конце моста. Она была как неживая, но Егор все равно надел на нее цепь, потому что знал: жена будет бояться, если оставить волчицу просто так.
Теперь, когда суматоха улеглась, Егор попробовал разобраться, что же такое могла съесть волчица. Мясо, которым он накормил ее вечером, не могло испортиться, в погребе лежало, а кроме мяса, волчица ничего больше не ела. Может, крысу поймала? Точно, крысу. Их по всей деревне морят, вабежала какая-нибудь и попалась. Они, когда нажрутся отравы, как пьяные делаются. Видать, наткнулась такая на конуру, а волчица ее и хапнула. Ну не дурища? Дымок был, тоже все норовил поднять, что где валяется, и эта туда же. Вот и доподнималась на свою голову.
Ничего другого на ум не приходило, и Егору оставалось только ругать волчицу за жадность, но не успел оп свыкнуться с этой мыслью, как открылись факты совсем противоположные.
На другой день в обед, наскоро похлебав щей и проверив волчицу, Егор решил разбросать по огороду навоз из кучи, которая накопилась позади двора. Вил на месте не оказалось, и Егор вспомнил, что оставил их возле конуры, когда убирался у волчицы. Пришлось идти туда.
Весеннее солнце уже разрушило тропинку, снег на ней был почерневшим и рыхлым и чередовался с прогалами земли, и, дойдя до места, Егор вдруг увидел на мокрой глине след от сапога. А дальше еще один и еще. Егор присвистнул от удивления: следы-то не его! Хотя он тоже ходил в сапогах, но отличить собственные следы от чужих было несложно. С волчьими не путался, а уж тут и подавно.
Присев, Егор растопырил пальцы и смерил отпечаток. Получилась пядь с небольшим, от силы сорок второй размер. Егор носил сорок пятый, а жена не дотягивала и До сорокового. Чей же тогда след?
Егор пошел дальше по тропинке. Следы, то еле различимые на раскисшем снегу, то ясные на суглинке, привели к калитке, а оттуда потянулись вдоль плетня к соседскому огороду. Дальше Егор не пошел. Чего ходить, когда и так ясно: оказывается, Петька Синельников!
Егор облокотился на плетень. Значит, никакую крысу волчица не съела, а ее отравили. И сделал это Петька Синельников. Ну что за сволочной человек! Не мытьем, так катаньем. Не побоялся, паразит, на чужой огород прийти, вот до чего злоба довела. Ночью, видно, приходил, подкинул кусок, и назад.
Егор не знал, как поступить. Душа горела пойти сейчас же к Петьке, взять его за шиворот и сказать: что ж ты, гад, делаешь, но от этого Егора удерживала мысль о жене. Узнает про скандал, начнутся переживания, а зачем они ей? Но и оставлять все как есть Егор не собирался. Петьку надо было проучить, но как? Не собаку отравил, не пойдешь и не скажешь, что Петька — гнида последняя и его надо привлекать. Да и не видел никто, как он все сделал, а не пойманный — не вор. Следы? Никто и не станет в них разбираться, скажут: мало ли кто у тебя был, Егор.
И все же Егор чуть не сорвался. Так и не разбросав навоз, он вернулся в дом. Жена уже ушла, и хотя до работы оставалось еще полчаса, Егору не хотелось одному сидеть в избе. Он вышел на крыльцо и тут увидел за плетнем Петьку. Тот возле поленницы колол дрова. Момент был подходящий, можно было кое о чем спросить Петьку, и Егор направился к плетню. Он видел, что Петька его заметил, но не показывает этого, продолжая с усердием махать топором.
— Петька! — позвал Егор.
— Ай? — откликнулся Петька, оборачиваясь и разыгрывая полную неожиданность.
Но Егор не собирался разводить дипломатию.
— Ты зачем отравил волчицу? — хмуро спросил он.
— Волчицу? Какую волчицу?
— Ты дурачком-то не прикидывайся, знаешь какую. Петька чувствовал себя за плетнем как за границей, а потому соответственно и держался.
— Да иди ты со своей волчицей! Целуешься с ней и целуйся, я — то здесь при чем?
— Сволочь ты, Петька! Скажешь, и в огород не заходил?
