будут вам оплачены. Остаюсь уважающая вас
Фантина».
Тем временем произошло важное событие. Тщетно пытаемся мы как можно искуснее обтесывать таинственную глыбу — нашу жизнь. Черная жилка рока неизменно проступает на ее поверхности.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Каким образом Жан может превратиться в Шана
Однажды утром, когда Мадлен сидел у себя в кабинете и занимался приведением в порядок некоторых срочных дел мэрии на случай своей поездки в Монфермейль, ему сказали, что с ним желает говорить полицейский надзиратель Жавер. Услышав это имя, Мадлен не мог подавить в себе неприятное чувство. Со времени происшествия в полицейском участке Жавер избегал его более чем когда-либо, и с тех пор Мадлен ни разу его не видел.
— Пусть войдет, — сказал он.
Жавер вошел.
Мадлен продолжал сидеть у камина, с пером в руке, не поднимая глаз от папки с протоколами о нарушении порядка на общественных дорогах, которую он просматривал, делая пометки. При появлении Жавера он не переменил позы. Он невольно вспомнил о бедной Фантине и счел уместным проявить холодность.
Жавер почтительно поклонился г-ну мэру, который сидел к нему спиной. Мэр не обернулся и продолжал делать пометки на бумагах.
Жавер сделал два-три шага вперед и молча остановился.
Физиономист, хорошо знакомый с натурой Жавера и в течение долгого времени изучавший этого дикаря, состоявшего на службе у цивилизации, это странное сочетание римлянина, спартанца, монаха и солдафона, этого неспособного на ложь шпиона и непорочного сыщика, — физиономист, которому была бы известна его затаенная и давняя ненависть к Мадлену и его столкновение с мэром из-за Фантины, непременно сказал бы себе, наблюдая Жавера в эту минуту: «Что-то случилось». Всякому человеку, знающему его совесть, непоколебимую, ясную, искреннюю, честную, суровую и свирепую, стало бы ясно, что во внутренней жизни Жавера только что произошло какое-то крупное событие. Все, что лежало на душе у Жавера, немедленно отражалось и на его лице. Как все люди с сильными страстями, он был подвержен резким сменам настроения, но никогда еще выражение его лица не было так необычно и так странно. Войдя, он поклонился Мадлену, причем во взгляде его не было сейчас ни злобы, ни гнева, ни подозрительности; он остановился в нескольких шагах от мэра, за его креслом, и теперь стоял почти навытяжку с непритворным и суровым хладнокровием человека, который никогда не отличался кротостью, но всегда обладал терпением; полный непоказного смирения и спокойной покорности, он ждал без единого слова и жеста, когда г-ну мэру угодно будет обернуться, ждал невозмутимый, серьезный, сняв шапку и опустив глаза, словно солдат перед офицером или преступник перед судьей. Все чувства и все воспоминания, какие можно было в нем угадать, исчезли. На этом лице, простом и непроницаемом, как гранит, не было теперь ничего, кроме угрюмой печали. Все его существо выражало приниженность, решимость и какое-то мужественное уныние.
Наконец мэр положил перо и, полуобернувшись, спросил:
— Ну! Что такое? В чем дело, Жавер?
Жавер молчал, словно собираясь с мыслями, потом заговорил с грустной торжественностью, не лишенной, однако, простодушия:
— Дело в том, господин мэр, что совершено преступление.
— Какое?
— Один из низших чинов администрации проявил неуважение к важному должностному лицу и притом самым грубым образом. Считаю своим долгом довести об этом до вашего сведения.
— Кто этот низший чин администрации? — спросил Мадлен.
— Я, — сказал Жавер.
— Вы?
— Я.
— А кто же то должностное лицо, которое имеет основания быть недовольным этим низшим чином?
— Вы, господин мэр.
Мадлен приподнялся. С суровым видом, по-прежнему не поднимая глаз, Жавер продолжал:
— Господин мэр! Я пришел просить вас, чтобы вы потребовали у начальства моего увольнения.
Мадлен в изумлении хотел было что-то сказать, но Жавер прервал его:
— Вы скажете, что я мог бы подать в отставку и сам. Но этого недостаточно. Подать в отставку — это почетно. Я совершил проступок, я должен быть наказан. Надо, чтобы меня выгнали.
Помолчав, он добавил:
— Господин мэр! В прошлый раз вы были несправедливы, когда обошлись со мной так строго. Сегодня это будет справедливо.
— Да почему? За что? — вскричал Мадлен. — Что за вздор! Что все это значит? В чем же оно состоит, это ваше преступление? Что вы мне сделали? В чем ваша вина передо мной? Вы обвиняете себя, вы хотите, чтобы вас сместили...
— Выгнали, — поправил его Жавер.
— Хорошо, выгнали. Пусть будет так. Но я не понимаю...
— Сейчас поймете, господин мэр. Жавер глубоко вздохнул и продолжал все так же холодно и печально:
— Господин мэр! Полтора месяца назад, после истории с той девкой, я был вне себя от ярости, и я донес на вас.
— Донесли?
— Да. В полицейскую префектуру Парижа.
Мадлен, смеявшийся почти так же редко, как Жавер, вдруг рассмеялся.
— Как на мэра, вмешавшегося в распоряжения полиции?
— Нет, как на бывшего каторжника.
Мэр сделался бледен, как полотно.
Жавер, все еще не поднимая глаз, продолжал:
— Я думал, что это так. У меня давно уже были подозрения Сходство, справки, которые вы наводили в Фавероле, ваша необыкновенная физическая сила, история со стариком Фошлеваном, ваше искусство в стрельбе, нога, которую вы слегка волочите, что-то еще... всякие мелочи! Так или иначе, я принимал вас за некоего Жана Вальжана.
— За... Как вы его назвали?
— За Жана Вальжана Это каторжник, которого я видел двадцать лет назад, когда служил помощником надзирателя на тулонских галерах. Говорят, что по выходе из острога Жан Вальжан обокрал епископа, потом совершил еще одно вооруженное нападение — ограбил на большой дороге маленького савояра. Восемь лет тому назад он каким-то образом скрылся, его разыскивали. Я и вообразил себе... Словом, я это сделал. Гнев подтолкнул меня, и я донес на вас в префектуру.
Мадлен уже несколько минут снова занимался своими протоколами; тут он спросил с выражением полнейшего равнодушия:
— И что же вам ответили?
— Что я сошел с ума.
— Ну?
— Ну, и они были правы.
— Хорошо, что вы сами это сознаете!
— Еще бы не сознавать, когда настоящий Жан Вальжан нашелся.
Листок бумаги, который держал Мадлен, выскользнул у него из рук; он поднял голову, пристально посмотрел на Жавера и сказал с непередаваемым выражением:
— Ах, вот как!
Жавер продолжал:
— Вот как это было, господин мэр. Говорят, что в нашем округе, возле Альи-Высокая-Колокольня,
