Как бы там ни было, но времени больше терять было нельзя. Надо было спешно организовать охрану Гатчины на случай возможного теперь внезапного удара со стороны Красного Села и Ораниенбаума. Сделать это, однако, было почти невозможно, несмотря на сосредоточение в городе огромного количества офицеров: все они предпочитали проводить время во дворце, в помещениях штаба, обсуждая положение, споря, а главное — все и всех критикуя. Местный комендант совсем растерялся, и каждый кругом делал, что и как хотел. Когда генерал Краснов пришел ко мне, я в разговоре сообщил ему об ультиматуме «Викжеля»; предупредил, что эта история еще будет иметь продолжение, и спросил его мнение. По словам генерала выходило, что при настоящих условиях для выигрыша времени лучше, пожалуй, начать переговоры о перемирии; это несколько успокоит казаков, все с большей настороженностью посматривающих на свое начальство, и даст возможность дождаться подкреплений.
Эти подкрепления, эта пехота сделались для казаков просто какой‑то «притчей во языцех». Напрасно им показывали груды телеграмм о продвижении эшелонов, напрасно доказывали, что это продвижение действительно происходит и что ждать остается уже недолго. Напрасно. Казаки все внимательнее прислушивались к речам агитаторов, все меньше доверяли нашим словам и бумагам, все более и более проявляли ожесточения и недоверия к офицерству.
В этот же вечер 30 октября, воспользовавшись новым приездом ко мне моих друзей из СПб, я на «всякий случай» передал им письмо на имя Авксентьева, которым я вручал председателю Совета Республики права и обязанности министра — председателя и предлагал немедленно пополнить состав Временного правительства.
Я считал необходимым написать это письмо, чтобы сохранить формально бесспорной преемственность верховной власти, полученной Временным правительством из рук последнего законного представителя павшей династии. Не успел я покончить с этим делом, как пришли сообщить, что собрание офицеров, находящихся в Гатчине, желает настоятельно, чтобы бывший управляющий Военным министерством Савинков был назначен начальником обороны города; что они ему доверяют и сейчас же приступят к организации защиты. Савинков был мной назначен, что вызвало, конечно, «взрыв негодования» против меня слева и было в эту же ночь использовано большевиками как новое доказательство моей «контрреволюционности».
Только поздней ночью я наконец остался один в компании с моими двумя юными адъютантами, верными мне до конца. Теперь можно было подумать о своей собственной судьбе, которая не представлялась нам особенно загадочной. Один из моих адъютантов недавно стал отцом семейства. После больших трудов мне удалось убедить его покинуть меня при первом удобном случае, который скоро и представился. Зато другой — девятнадцатилетний юнец, не расстававшийся со мной с первого дня революции, — не поддался никаким увещаниям; с ним мы заключили братский союз идти вместе навстречу всем случайностям. В это время мы уже чувствовали, что идем быстро к неизбежному…
Утром 31 октября я созвал военный совет. Присутствовали: генерал Краснов, его начальник штаба полковник Попов, помощник командующего войсками С. — Петербургского военного округа# капитан Кузьмин[170], начальник обороны Гатчины Савинков, комиссар Северного фронта Станкевич и кто‑то еще из корпусного штаба. Открыв заседание, я дал краткий политический обзор событий, насколько, конечно, они были мне известны; затем предложил начальнику штаба осветить военное положение и сообщить о передвижениях войск. После этого я поставил совету вопрос, следует ли принять предложение о переговорах о перемирии или категорически отвергнуть и продолжать борьбу. Мнения были поданы по старшинству, начиная с младшего. Только два мнения Савинкова и мое — были поданы за безусловный отказ от переговоров. Все военные без исключения были единодушны: для выигрыша времени нужно сейчас же начать переговоры, иначе нельзяручаться за спокойствие казаков. Итак, мнение большинства — ясно и очевидно. Как ни было мне это отвратительно и трудно, — другого выхода не было, нужно было выиграть время переговорами. Кроме того, невозможно было допустить, чтобы Краснов и его штаб могли сказать казакам: мы были за мир, но Керенский приказал драться. Я утвердил мнение большинства, и военный совет приступил к обсуждению самой техники переговоров. Было решено, что Станкевич объездом поедет в СПб, чтобы там передать «Комитету спасения Родины и Революции» мои условия перемирия. К сожалению, я не могу вспомнить текст этого документа, копии которого у меня не могло сохраниться; во всяком случае, эти условия не были приемлемы для большевиков, которые после нашего отхода из Царского Села, вероятно, мало сомневались в своей победе… Два из моих условий я не забыл: во — первых, большевики должны были немедленно сложить оружие и подчиниться обновленному Всенародному Временному правительству; во- вторых, состав и программа этого правительства должны были быть установлены по соглашению существующего Временного правительства с представителями всех политических партий и «Комитетом спасения Родины и Революции».
Около четырех часов дня комиссар Станкевич выехал в СПб, а генерал Краснов к этому же времени соорганизовал делегацию для командирования ее в Красное Село с целью заключения немедленного перемирия на фронте впредь до выяснения результатов поручения Станкевича. Парламентеры уезжали в штаб — квартиру большевистских войск лишь вечером; это были исключительно казаки, так как помощник командующего войсками С. — Петербургского военного округа капитан Кузьмин, несмотря на настояние генерала Краснова, категорически отказался войти в состав мирной делегации.
Еще раньше, в середине дня, вскоре после окончания военного совета, ко мне явился Савинков с бумагой в руках. Я думал, его приход связан с каким‑нибудь срочным вопросом по обороне Гатчины. Я ошибся. В бумаге значилось, что предъявитель сего Борис Савинков командируется министром — председателем и Верховным главнокомандующим Керенским в его Ставку для ускорения высылки подкреплений к Гатчине. «Подпишите эту бумагу, Александр Федорович, я хочу ехать». «Хотите ехать? Поезжайте», — ответил я, отдавая подписанную мной бумагу, хотя поездка его в Ставку была совершенно бессмысленна, хотя здесь он бросал огромной ответственности поручение, которое только что принял и ничего еще не сделал. Смысл его отъезда был ясен нам обоим, и какие‑либо объяснения по этому поводу излишни. Мудрая предусмотрительность Савинкова лишь подчеркивала атмосферу, которой я был окружен. Только чудо могло спасти положение. Но даже неминуемая грозная опасность не объединяла, не возбуждала энергии и инициативы; напротив, она как‑то окончательно раалагала, отравляла все кругом. На первый план в сознании огромного большинства выступал вопрос о личном самосохранении. Казаки все с большим ожесточением посматривали на своих начальников, видя в них виновников своей гибели; офицеры, чувствуя себя все более неудобно под враждебными взглядами большевистской солдат ни и своих собственных станичников, — офицеры все чаще задумывались над вопросом, какой ценой они, в случае падения Гатчины, могли бы купить у большевиков жизнь. Казаки, так и не видя обещанной пехоты с фронта, искренно считали себя обманутыми. 1 Офицеры не считали более нужным скрывать свою ненависть ко мне, чувствуя, что я уже не смогу защитить их от ярости толпы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
