За неделю, прошедшую после ДТП мы с Андреем встретились всего раз и, кажется, случайно. На очередной субботней вечеринке я почувствовала настойчивый взгляд в затылок и сцепила руки, чтобы скрыть волнение. Нам больше ничего не нужно было играть. Только теперь, прежде чем подойти, я отводила от нас все возможные объективы.
Через две недели я вошла под своды Собора святого Петра.
Заметил ли кто-нибудь мое отсутствие на предыдущем собрании? Придал ли этому значение? Осведомлен ли обо всем произошедшем? Присев на последнем ряду с края, я слушала старушку: ее голос, но не речь. Со мной у нее будет разговор особый. Определенно.
И я оказалась права.
На собрании упоминался Ласкар и его «проделки», слышался возмущенный ропот и восклицания, но ко мне не обратилось ни одного взгляда. Он стал их врагом, и теперь это было объявлено официально.
Лавки опустели. Я, даже, не вставала, чтобы пропустить выходивших женщин. Просто развернулась к ним спиной, убрав колени из прохода. Старушка сделала «кхм-кхм», и я подняла к ней лицо.
— Милая… — Присела она и положила сморщенные ладошки на спинку передо мной.
— Меня зовут Лида. — Поправила я ее, сама не понимая причин возмущения. Старушка задумчиво улыбнулась.
— Ты пытаешься создать полную картину, нарушив даже маленькие правила? Что ж, так твой образ станет для меня более органичен, Лида.
Мне понравилось, как звучит мое имя в ее устах. Это зыбкое, невесомое «л» и отскакивающая как шарик в пинг-понге «д». Пожалуй, она умела смаковать имена. Было ли это ценно здесь, где первое что мне сообщили, звучало как «No names!»? О, да… Это было бесценно.
Она углубилась в историю их части общей организации — суккубату. Конечно же, она пыталась убедить меня вернуться на их сторону в вопиюще неравной борьбе с Ласкаром и мирскими катаклизмами. Миролюбиво и нерешительно подняв ладонь, я покачала головой:
— Я не встану на сторону Ласкара. Я не поддерживаю его моральных принципов, хотя с философией согласна. Но я никого не собираюсь останавливать и тем более убивать. — Я повела головой для выразительности и веса следующей фразы. — Но я также больше не вижу себя среди вас. — Я боялась, что старушка перебьет меня, но она подбадривающе кивнула. — Если есть какая-то нейтральная сторона, я хотела бы занять ее. Если нет, то я буду первой. Ваши нормы морали, позволяющие изменять чьи-то судьбы, для меня неприемлемы. Я считаю это неправильным. Я… сомневаюсь, что вы имеете на это право.
— Смело. — Усмехнулась она.
— Я не опасна для вас и хочу безопасности для себя. — Это уже походило на мольбу. Я совершенно не ценна для вашей организации. Мои познания не выходят за рамки стандартного образования. Я поверхностна и никогда не интересовалась ничем действительно важным! Я же, по сути…
— Действительно важным? — Перебила старушка. — Думаешь, пожарных, когда они выносят из горящих домов обезумевших от страха людей, кто-то спрашивает первый закон термодинамики или температуру кипения селена? Думаешь, доктора, делающего операцию на сердце, кто-то спрашивает о направлениях движения воздушных масс над Атлантикой? Думаешь, сидящий над микроскопом ученый имеет понятие о том, какие рычаги своего существа ты приводишь в движение, отдавая прямые команды? Что ты считаешь действительно важным?
Я растерянно потупилась.
— Никто не осведомлен о мироздании лучше, чем пятилетний ребенок, разглядывающий жука в траве. Если ты не успела засорить свой мозг знаниями, которые никогда в жизни тебе не пригодятся и при этом, не причиняя никому зла, сумела обеспечить себе существование и реализацию, то я не вижу повода к самобичеванию.
Старушка какое-то время помолчала, разглядывая лакированную спинку между нами.
— Кому ты доверишь определять нормы твоей морали, знаний, щедрости? Кому вообще позволено определять нормы, милая?
Я сглотнула, следя за ее пальцами, скользящими по гладкой поверхности спинки туда и обратно.
— Сомнение лежит в основе любого искания, детка. Но никакое искание не обязано сопровождаться сомнением в самой себе.
— Но если я не вижу даже намека?..
— Значит, твое время еще не пришло.
Она поднялась и обернулась к золоченым фигурам отцов церкви. Крикнула в пустоту знакомую фразу. Повторила ее по-итальянски.
— Оставьте меня в покое. Я не собираюсь мешать вам, но я не считаю то, что вы делаете, правильным. — Повторила я и поднялась, сжимая правый кулак.
Старушка обернулась ко мне с удивленной улыбкой.
— Что же ты собираешься делать, Лида?
— Вы сказали, что скоро понадобятся все мои силы. На что?
Изящно отмахнувшись от моего вопроса, она покачала головой.
— Если бы вам удалось убить меня… Меня и так нельзя было бы использовать. — Я начала путаться, иностранные слова будто замораживал язык.
С минуту старушка сверлила меня взглядом, раздумывая или планируя — не знаю. Становилось жутко. Казалось, она предусматривает то, от чего я не успела защититься.
— Хорошо. Если ты обещаешь не вмешиваться на стороне Ласкара в том числе…
— Я обещаю. — Кивнула я поспешно.
— Будем считать это время твоим декретным отпуском.
Кивнув, старушка развернулась и направилась к выходу. Я села на лавку, не сдерживая дрожь. Сердце бешено колотилось. Даже факт нахождения в святом месте не успокаивал.
Через пару минут сбоку вышла смутно знакомая бабуля со шваброй. Не обращая на меня внимания, она начала елозить влажной тряпкой по полу и постепенно добралась до моей лавки. Остановившись на мгновение, заглянула в глаза. Я подняла лицо, чтобы улыбнуться ей: все хорошо. Старушка улыбнулась в ответ и мелко закивала.
Я поспешила к выходу.
Выйдя из Собора, я поежилась. На улице было тепло: озноб шел изнутри. Сдержалась, чтобы не поискать глазами Гришу. Втянула сухой теплый воздух и вздрогнула от шороха шагов слева за спиной. Обернулась.
— Что ты здесь делаешь?
Ответили мне губы, впивающиеся в рот и язык, проникающий внутрь. Андрей прижал к себе крепко и надежно. Руки распорами застряли на его плечах.
— Собрание послезавтра… — Выдохнул он через минуту. — Разве мы не можем провести эти два дня вместе?
— Нет!
— Другого ответа я и не ждал. Пойдем. — Обняв меня за плечи, он направился к выходу с площади.
После этих собраний в мыслях возникает звенящая тишина. Где-то в этой тишине пульсировали два маяка. Одним из них был «Свобода». Второй же сводил с ума.
— Где ты остановилась?
— Я еду домой, Андрей.
Его ждало такси. Мы разместились на заднем сидении. Я сидела, натянутая как струна и читала вывески на улицах. Через несколько минут попросила остановить. Кинув взгляд в окно, Андрей потянулся к ручке двери.
