В основном томился. Так раздражала медлительность ракеты («Целых пять часов до Земли! Плетешься, как в каменном веке!»), раздражала медлительная выгрузка и ожидание земного лайнера.
Пять часов в космосе, да еще до Москвы лететь три часа! Еще от аэропорта до Серпухова почти час на ранце. А земная тяжесть! Это что-то несовременное. Шаг меньше метра! Так хотелось поплыть по-лунному, гигантскими скачками переносясь через дома.
— Хорошо, что вы прибыли, — сказали ему в отделе биологии. — Гхор ждет вас. Его интересуют подробности.
Опять откладывается встреча с Ладой.
Подробностей было не так много. Самое главное — идея Альбани: в невидимом кабеле можно записывать строение вещей.
Гхор кивал головой одобрительно: «Да-да, он так и думал, что решение лежит на этом пути. Даже говорил Альбани. Даже хотел поручить ему опыты по возвращении с Луны. План опытов уже составлен».
Ким насторожился: «Что означает „я сам так и думал?“ Великую идею Альбани Гхор хочет приписать себе? Присвоить славу мертвого? Милого, бесхитростного, откровенно влюбленного в начальника Альбани? Ну нет, Ким постоит за ушедшего».
— Я хотел бы принять участие в опытах, развивающих идею Альбани, — заявил он вызывающе.
Гхор не возражал.
— Я внесу предложение, чтобы в институте был поставлен памятник погибшим, — продолжал Ким.
— Вносите. Я поддержу.
— И на нем золотыми буквами были бы высечены последние слова Альбани…
— Я не против.
Непривычно уступчив был сегодня Гхор. Почему?
Ким понял так: ум института снисходителен к слабому, выздоравливающему. И про себя подумал: «Мы еще поборемся. Я память Альбани не предам».
Покинул кабинет медлительно, с высоко поднятой головой, а за дверью перешел на бег. Почти лунными прыжками помчался в лабораторию к Ладе, Ладушке, любимой…
И вот она, Лада, склонилась над микроскопом, встряхивает головой, сбрасывая волосы со лба. Все такая же и не совсем такая. Лицо чуть вытянулось, глаза чуть серьезнее, вдумчивее.
— Какая же она красивая, — подумал Ким. — Столько раз видел и всегда удивляюсь: какая красивая!
— О, Кимушка! Дай посмотреть! Побледнел, похудел… Тяжело было, да?
Лада приподнялась на цыпочки, прикоснулась к скуле губами. Ким задохнулся от счастья. Вот он — первый поцелуй!
— Ну, рассказывай, что такое Луна.
— Лада, я хочу рассказать подробно и все по порядку. Отменяй все дела: я приду к тебе сегодня вечером. Будет серьезный разговор, может быть, самый серьезный в твоей жизни…
Лада потупила глаза. Тени ресниц легли на ее смуглые щеки.
— Стоит ли? — выдохнула она.
— Прошу тебя, не откладывай. Я так мечтал об этом разговоре. Если ты занята, я приду и буду ждать тебя, хотя бы до одиннадцати часов, хотя бы до полуночи…
Лада отвернулась, прикрыла веки ладонью. Солнце било ей в глаза. Слишком много света было в лаборатории, стены стеклянные, сидишь, как в фонаре. А за стенами блестела роса на деревьях и блестела Ока, зеркальная лента извивалась меж лугов и песчаных кос. После скудной, голой Луны Земля выглядела такой сочной и плодородной.
— В общем, недомолвками не спасешься, — сказала Лада. — Надо говорить правду сразу. Я больше не живу дома. Я вышла замуж… за Гхора.
Небесная эмаль потускнела, словно окна задернули шторой. Суетливыми, бестолковыми движениями Ким нащупывал стул за спиной.
«Изменница! За Гхора? Как она смела? Ведь она же моя! Моя! Предательница! Убить мало!»
Но ярость удалось удержать в груди, запереть в горле. Ким услышал свой сдавленный голос:
— Поздравляю! Ты счастлива. Лада?
Лада подошла вплотную, положила ему руки на плечи.
— Кимушка, я понимаю, что делаю тебе больно. Но я счастлива, я на самом деле счастлива. Гхор — необыкновенный человек, удивительный, равного ему нет сейчас на Земле. Подумай, как он изменил, как перевернул всю жизнь человечества. И я так счастлива, что он захотел быть рядом со мной. Что я могу подарить ему? Только любовь — это так мало.
Так вот оно — необыкновенное Лады: обыкновенная любовь к великому человеку. Но точно ли Гхор великий? Он ли перевернул жизнь человечества? Ратомика имеет трехсотлетнюю историю, начиная от Березовского. Гхор только поставил последнюю точку. Подпись свою поставил под работой трех веков. Разве можно считать, что войну выиграл тот, кто водрузил флаг над последней крепостью врага? Гхора волной подняло, но это волна велика, а не Гхор. Лада обманывается, надо открыть ей глаза.
А будет Лада счастливее, если открыть ей глаза?
Гхор не так уж велик. Но кто достойнее из рядом стоящих? Он сам? Он — личинка.
И опять Ким услышал свой упавший голос:
— Ну что же, будь счастлива, Лада!
— Кимушка, ты на меня не будешь сердиться? Обещай, что мы останемся друзьями. Обещаешь? Дай руку!
Он дал руку, он обещал, не понимая, зачем Ладе его дружба. Он обещал, лишь бы не спорить. Ему хотелось уйти подальше, в тишину, в темноту, на Луну, залезть там в темную нору, в одиночестве зализывать рану. Опрометью выскочил на балкон, схватил ранец, включил, застегнул пряжки уже на лету.
В сыром лесу, где-то к западу от Тарусы, сидел он у затянутого тиной болотца, тупо глядел на ровненькие кружочки ряски — зеленое конфетти вод, на узорные веточки и розетки мха, на кофейную муть болота и думал: хорошо бы туда, лицом вниз, захлебнуться и молчать… лишь бы не было этой режущей боли в груди, стесненного горла, горячих набухших глаз, не умеющих плакать.
На заброшенной каменоломне он скатывал с обрыва камни, следил, как они подскакивают упруго, превращают щебень в желтую пыль. Вот взять бы этакий камень, остроугольный и тяжелый, подстеречь бы Гхора на темной лестнице и, крякнув, ударить с размаху… так, и так, и так! Ким примеривался, мысленно напрягал мускулы. Ревность терзала его, чувство древнее и неизменное, тупая ярость отвергнутого, ограбленного собственника, владельца любимой рабыни…
Рабыня воображаемая и мщение воображаемое!
В чистеньком кафе, где школьницы смаковали пирожные, а старики стучали костяшками домино, Ким писал письмо, начинающееся словами: «Я должен открыть тебе глаза». Что-то еще было там грубое и некрасивое о лживой женской натуре и долге честного сердца. Кажется, Ким доказывал Ладе, что она обязана любить его, и никого другого. Написал, прочел и, устыдившись, разорвал, даже обрывки сунул в карман.
Стыдно и бесполезно! Любви не прикажешь!
Уже под вечер Ким шел по крутой улице, спускающейся к реке. Какой это город? Как-то неудобно остановить прохожего и спросить: «В каком я городе, скажите, пожалуйста, я свалился сюда с неба». И вдруг желтый деревянный домик с дощатой мансардой. Надпись: «Музей Циолковского». Значит, это Калуга. Значит, это здесь глухой чудак-учитель пробивал человечеству окно в космос. И пробил. И вывел людей в межпланетные просторы. Жалко, что не было такого же титана теоретика горя и счастья, который вывел бы несчастных влюбленных на просторы покоя.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
