заберут еще на выходе.
— А мы не будем отправлять караваны, — усмехнулся я. — Мы заставим их самих прийти к нам.
Подойдя к карте, я изложил план логистики.
— Смотрите. У нас уникальное положение. Женева — перекресток интересов Франции, Савойи, германских княжеств, итальянских республик. И все они сейчас — наши враги. Отлично. Значит, покупатели есть со всех сторон. Мы не станем продавать открыто, а создадим сеть подставных торговых домов: один в Женеве для оформления бумаг, другой — в нейтральном Базеле, третий — в Генуе. Руководить ими будут доверенные люди, и официально эти конторы не будут иметь к нам никакого отношения.
— Мы объявляем, что «Русско-Женевская Оптическая Мануфактура» начинает прием заказов, но товар отпускается только здесь. Самовывоз. Хочешь купить наши «гляделки»? Изволь прислать своего представителя. С золотом. И с охраной, чтобы у тебя это золото по дороге не отняли твои же союзники по Крестовому походу. Они придут, — я был в этом абсолютно уверен. — Тайно, ночью, переодевшись купцами. Австрийцы будут шпионить за французами, французы — за пруссаками. Каждый станет бояться, что противник получит технологическое преимущество. Мы создадим «черный рынок», на котором будем единственными продавцами.
— Швейцарцы? Тот же Берн? — спросил Пётр. — Они же не слепые.
— А с бернцами мы заключим отдельный, эксклюзивный договор, — ответил я. — Сделаем им предложение, от которого невозможно отказаться. Они станут нашими главными представителями с правом перепродавать продукцию другим кантонам и мелким германским князьям. Получив долю в бизнесе, они сами будут заинтересованы в охране наших торговых путей, потому что это будут уже их торговые пути. Мы купим их лояльность их же собственной выгодой.
Пётр начал мерить шагами комнату. В нем боролись солдат, государь и авантюрист.
— Рискованно, зыбко. Продавать врагу оружие… с небольшой порчей… чтобы на эти деньги нанять армию… для войны с этим же врагом… — медленно произнес он, пробуя идею на вкус.
А потом его лицо расплылось в широкой, безумной улыбке. Он громко, от души расхохотался.
Глава 15
План утвердили, и мы без раскачки погрузились в работу. Первым делом — «охота за головами». Мне требовались лучшие руки Женевы, и начал я с тех, без кого вся затея была обречена, — со стекольщиков.
Главу их гильдии, пожилого, похожего на гнома мастера по имени Бошар, я нашел в его душной мастерской, где стоял едкий запах плавиковой кислоты и горячего песка. Бошар разглядывал меня с плохо скрываемым подозрением.
— Так чего изволит господин барон? — спросил он, вытирая руки о кожаный фартук. — Нешто вам зеркало надобно для вашей походной кареты?
Вместо дипломатических реверансов я выложил на стол два куска стекла. Один — мутноватый, с зеленоватым оттенком, местного производства. Другой — мой, игнатовский, от «Бурлака». Прозрачный, как слеза.
— Мне нужно вот такое, — ткнув пальцем в свой образец, отрезал я. — Много.
Он взял мое стекло, поднес к свету, поцокал языком. Враждебность на его лице сменилась профессиональным любопытством.
— Чистая работа, — признал он. — Песок у вас, знать, хороший. Да поташ очищенный.
— Именно, — подхватил я. — Обычный древесный поташ мы пережигаем, вымываем примеси. Получаем то, что нужно.
Поделившись с ним этим простейшим секретом, я добился своего: в его глазах на смену враждебности пришел настороженный интерес. Кажется, в этот момент он перестал видеть во мне просто заказчика и разглядел коллегу. Я объяснил, что мне нужны лишь «болванки» — стандартные стеклянные диски. Простая, поточная работа.
— Заказ огромный, — закончил я. — А оплата — золотом. Вперед.
Дверь скрипнула, и в мастерскую вошла Анна Морозова. Молча открыв ларец, она высыпала на стол горсть сверкающих луидоров. Аванс. Глаза старика Бошара вспыхнули. Перед таким аргументом его гильдия устоять не могла.
А вот с часовщиками все пошло наперекосяк. Отправлять на переговоры с их гильдией Нартова было моей первой серьезной ошибкой.
Черный от злости, он ворвался ко мне через два часа и швырнул на стол свои чертежи.
— Отказали, — бросил он.
В его пересказе сцена выглядела унизительно: зал заседаний гильдии, темное дерево, портреты старых мастеров на стенах. Молодой, полный энтузиазма Нартов раскладывает перед седобородыми старцами свои чертежи. И тут поднимается глава гильдии, старый и гордый мастер Дюфур, и, презрительно ткнув пальцем в безупречные линии механизма фокусировки, произносит целую речь.
— Этот Дюфур, — Нартов побагровел от одного воспоминания, — заявил, что это «поругание высокого искусства»! Что ни один уважающий себя мастер не опустится до «бездушных безликих деталей»! Что мы хотим превратить их ремесло в дешевую ярмарочную поделку! И все эти… старики ему аплодировали! Меня выставили, как щенка!
Слушая его, я наконец понял в чем дело. Дело было не в жадности — в гордыне. Эти мастера боялись обесценивания своего уникального ремесла, превращения его в штамповку. Прямой штурм провалился. Значит, нужно заходить с фланга.
На следующий день по всей Женеве глашатаи разнесли новость. По моему приказу на площади вывесили указ: «Именем Его Императорского Величества Петра Алексеевича объявляется об открытии в городе Женева Свободной механической школы!»
Мой ход был прост. Указ гласил, что в школу принимаются «молодые, талантливые подмастерья, не имеющие возможности проявить свой дар». Мы обещали бесплатное обучение, жилье, жалованье и, главное, — статус «вольного мастера» и долю в прибыли от будущей мануфактуры. Это был прямой путь из подмастерьев в мастера, в обход их вековой иерархической лестницы.
Гильдия взбесилась. Мастер Дюфур грозил проклятиями и отлучением от цеха любому, кто посмеет пойти к русским, однако было поздно. К вечеру у ворот нашего лагеря выстроилась очередь из десятков молодых ребят. Они пришли с опаской, зато с надеждой на лицах. Гильдия оказалась на грани внутреннего бунта.
Оставалось найти главу для этой школы, и тут судьба сама подкинула мне козырь. Остерман доложил, что в городе проездом в Амстердам остановился Бернар Пикар, лучший гравер Европы.
Встречу с ним я назначил на крыше, куда мы втащили простенький прототип подзорной трубы. Пикар был человеком искусства, поэтому и говорить с ним я решил на его языке. Нашим главным аргументом в переговорах стали звезды.
Сперва я навел трубу на Луну. Прильнув к окуляру, он выдохнул:
— Боже мой… Горы…
Затем в поле зрения появился Юпитер с четырьмя крошечными точками, танцующими вокруг планеты.
— Я предлагаю вам увидеть мир таким, каким его еще не видел ни один человек. И подарить это зрение другим.
Изложив свой план — о делительной машине, «механическом художнике», о школе, где он сможет учить новое поколение мастеров, свободных от цеховых предрассудков, — я попал в цель. Он презирал
