— Ничего. Правда ничего.
Он протянул ладонь:
— Отдай немедленно. Опасно носить рыболовные крючки в кармане.
Она продолжала стоять неподвижно, и ему пришлось самому обыскать ее карманы. Наконец он нашел маленькое украшение и наклонился, чтобы изучить его получше, и вздрогнул:
— Где ты достала эту брошку?
— Это должно было быть моим секретом. Джорджиана дала мне ее. — Фэрли напряженно смотрела на него. — Она сказала, брошка будет напоминать мне о папе.
Грейс посмотрела на украшение и быстро отвернулась.
— Ты должна вернуть ее. — Куинн почувствовал, как кровь стынет у него в жилах.
Фэрли расплакалась, и он прижал ее к себе.
— Папа, я бы даже не подумала брать брошку, если бы знала, что ты так рассердишься.
— Извини, милая. Я совсем не сержусь на тебя. Ты самый дорогой для меня человек на свете. Ты моя дочь, и я никогда не позволю чему-то или кому-то встать между нами.
— Но, папа, ты не понимаешь. Это…
— Нет, Фэрли, никаких объяснений. Ты упаковала своих кукол?
Он прикладывал огромные усилия, чтобы казаться спокойным, хотя каждый мускул его тела сжимался от желания уничтожить проклятую брошь. Она символизировала все зло его прошлого.
Фэрли прошептала, что еще не упаковала кукол, и он, воспользовавшись моментом, сбежал. В дверях он обернулся и посмотрел на Грейс. Она поправляла платье. Он мог видеть только бледный изящный профиль графини, и, кажется, на ее ресницах сверкнула слеза.
Но сейчас ему было не до этого. Страх и гнев обратились в колючую боль, пронзавшую его тело. Он не остановился, чтобы подумать и спланировать свои действия. Он просто выбежал из комнаты.
Он разыщет Джорджиану и покончит со всем, что их связывает. Он подарил ей все — даже свое доверие. И ошибся, также как с Энтони и Синтией. Его ладонь горела огнем. Куинн разжал кулак и увидел каплю крови там, где булавка проткнула кожу.
Проклиная Энтони и Джорджиану, он спускался к Литтл-Роуз. Ярость его возрастала с каждым шагом.
Он нашел ее среди книг, с мотком веревки в руках.
— Куинн!
Он пристально посмотрел на нее поверх луча света, падавшего из окна. И в это мгновение тысяча воспоминаний промелькнула в его голове: Энтони и Джорджиана, карабкающиеся на дерево, плавающие, рыбачащие, поедающие пирожные и все время соревнующиеся друг с другом со смехом в глазах. Таких же, как глаза Фэрли. Его сердце сжалось от боли.
— Почему ты сделала это? — прохрипел он.
— О чем ты…
— Почему ты дала Фэрли изображение твоего мужа? — Он не мог даже произнести имени Энтони, так кипела в нем ненависть.
Джорджиана опустила глаза на книгу, не произнося ни слова.
— О нет. Тебе придется объясниться. И не нужно изображать усыхающую фиалку. Как ты могла? Как ты могла дать моей дочери портрет человека, постоянно разрушавшего все мои надежды на счастье? Неужели ты собиралась раскрыть ей тайну ее происхождения?
Она не поднимала взгляда.
— Ты отказываешься отвечать. Даже ты сама не можешь оправдать свою наглость. Но разве ты не так всегда жила, Джорджиана? Вы с Энтони всегда ухитрялись избежать неприятностей, ни за что не отвечая. — Он пригладил волосы и понял, что его рука трясется. — Поделившись с тобой тайной, мучившей меня десятилетие, я опрометчиво считал, будто ты никому не выдашь моего секрета.
Она подняла глаза. Боль сквозила в ее взгляде.
— Десятилетие? Твоя тайна мучила тебя всего десять лет? — проговорила она. Голос Джорджианы дрожал.
Он не слышал ее.
— Разве ты не понимаешь? Рассказав Фэрли, что я не настоящий ее отец, ты причинишь ей только боль! Я хочу, чтобы она жила, окруженная любовью и заботой — не так, как я.
— Позволь мне заметить: десять лет — это ничто. Два десятилетия — уже побольше. Но даже они кажутся ничем, когда я смотрю в будущее и вижу там только еще шесть десятков лет.
Он не понимал, что она говорит. Ее голос зазвучал сильнее. Кажется, она была на грани истерики. И вдруг весь его знаменитый самоконтроль куда-то пропал.
В очаге пылало пламя. Он мысленно увидел, как огонь пожирает брошь, металл шипит и плавится, а нарисованный глаз Энтони обращается в пепел. И наконец только маленькие блестящие камешки остаются в камине.
Двумя широкими шагами он подошел к огню и занес руку.
— Нет! — вскрикнула Джорджиана. — Нет. Не смей! — Она стояла позади него, обхватив его кулак пальцами. — Боже мой, Куинн. Пожалуйста, не надо!
Он тут же разжал ладонь. Она схватила брошь и прижала к груди.
Весь гнев и ярость вдруг куда-то пропали. Она была бесконечно предана человеку, мучившему его.
— Фэрли уедет со мной завтра. Ты можешь покинуть нас, ведь я уверен, что ты больше не хочешь здесь оставаться.
Джорджиана закрыла глаза.
— Он твой, — произнесла она еле слышным голосом.
Полено в камине треснуло. Взлетел сноп искр.
Ее веки медленно приподнялись, и показались темные, почти черные глаза. Она громко, взволнованно дышала.
— Я нарисовала его пятнадцать лет назад, через неделю после того, как ты уехал. Это твой глаз, не его. — Она замолчала. Затем продолжила: — Возможно, ты прав. Возможно, я должна сжечь его, раз он так ненавистен и тебе, и Энтони.
Теперь уже Куинн не мог заставить себя заговорить.
— Я дала его Фэрли, чтобы при ней всегда была часть тебя. Я уверена, она будет очень рада иметь Грейс в качестве приемной матери. Она ждет, не дождется поездки в Лондон и жаждет осмотреть достопримечательности — особенно Тауэр. Грейс и Фэрли очень красиво смотрятся вместе, с их светлыми волосами, в бледно-розовых платьях и с жемчужными украшениями. Скоро никто даже не вспомнит, что Грейс — не настоящая ее мать. — Джорджиана говорила быстро и не останавливаясь. — Но я молю тебя — не забывай устраивать для нее приключения: поездки на лошадях, рыбалку и прочие развлечения. Она не будет счастлива одними уроками и вышиванием. Но что я говорю? Ты и так прекрасно это знаешь. Ты снова стал таким же, как раньше. И теперь ты идеальный отец для такой резвой девочки, как Фэрли. Ей очень, очень повезло с тобой и Грейс.
Он протянул руку, и она положила ему в ладонь брошку. Крошечный глаз приковал к себе его внимание, он поднес украшение поближе. Крошечный мазок зеленого виднелся на самом краю янтарной радужки.
Его сердце сжалось.
Он поднял глаза, но Джорджианы уже не было.
Он всюду искал ее. Ему необходимо извиниться. Ее запряженная повозка стояла в конюшне. Она не могла уйти далеко без лошади — не позволит увечье. Но Джорджиана знала каждый уголок поместья — даже лучше, чем он. Мили живых изгородей, акры высокой травы вдоль пляжей и бесконечные деревья. Через три часа он обнаружил, что его выдохшаяся лошадь уже не в силах продолжать поиски. Куинн преодолел крутой спуск к берегу и подъехал к каменистым утесам. Он слез с лошади и взобрался на небольшой пригорок, где росли несколько исхлестанных ветром сосен.
