Наклонившись ко мне и чеканя слова, как будто забивая гвозди в крышку стола, он сказал:
— Надеюсь, что ты не свяжешься с этими молодцами.
Потом он встал рывком, так, что скамья под ним грохнулась о переборку, и, тяжело ступая, вышел наружу. Я проводил его благодарным взглядом. И к письму матери больше не возвращался…
Ночью ветер повернул к юго-западу, и утром мы почуяли запах берега. Это был незнакомый, крепкий запах. Он напоминал аромат леса, нагретого солнцем. Время от времени мимо проплывали громадные круглые медузы. Они выставляли над водой тонкие пленочные плавники, которые, как паруса, увлекали их ветром.
В пять часов поутру впередсмотрящий доложил о том, что видит берег. Часом позже мы все увидели его: плоское, белесое побережье в лучах солнца. Пока мы, галсируя против ветра, вошли в залив и встали на якорь на рейде Пенсаколы, наступил вечер.
После нашего разговора у люка тросовой выгородки Циппель больше ко мне не подходил. Только на следующее утро после прибытия в Пенсаколу он снова обратился ко мне. Мы стояли перед каютой второго офицера, чтобы получить задаток перед увольнением на берег.
— Ну, что, уходишь с нами? — спросил он вполголоса.
Я отрицательно покачал головой. Затем мы стали смотреть на берег в разные стороны. Мне было тягостно, так как я, несмотря ни на что, сдружился с Циппелем. И даже сейчас, когда он косился на меня, он оставался хорошим приятелем.
В каюте второго офицера нас ждало разочарование: матросы получили по три доллара, ученики — по два, а юнги — вообще ничего.
— Воспитательная мера господина капитана, — сказал второй офицер, ухмыляясь.
После обеда всех увольняющихся перевезли на берег на моторном барказе.
Город спал в ярком полуденном солнце. Это был удивительный город. Роскошные торговые дома соседствовали с глиняными лачугами и клетушками из гофрированной жести. Их разделяли незастроенные участки, заваленные мусором. Хилые пальмы, припудренные пылью, как и все остальное, тянулись рядами по обеим сторонам улиц.
Я неторопливо прогуливался по улицам, рассматривая витрины магазинов и останавливаясь у кафе, в которых бронзовые от загара люди потели под палящими лучами солнца. Но я никуда не мог зайти. У меня не было ни гроша.
Медленно пошел я к гавани. По длинной, прямой улице, которая упиралась прямо в море, навстречу мне ехала повозка. Это была маленькая одноосная тележка, запряженная мулом и битком забитая людьми. Я услышал их голоса уже издалека. Это был Штокс со своей компанией. На козлах сидел желтокожий метис с жесткой щеткой черных усов и безучастно смотрел прямо.
Проезжая мимо, они повернулись ко мне и кричали наперебой, размахивая бутылками с «Лунным светом».[76] Но не остановились.
Повозка была слишком мала, чтобы вместить всех. Как рой вьющихся пчел, свисали они с нее. Я провожал их взглядом, пока они не исчезли в клубах белой пыли…
В гавани мне пришлось долго ждать оказии к «Гамбургу». Наконец прибыл наш боцман и забрал меня с собой.
— Ну, Принтье, — доброжелательно обратился он ко мне, — испытал счастье? Дамы, небось, требовали гарантий жениться? — И он раскатисто рассмеялся, обнажив изъеденные черные остатки зубов.
На борту я сразу отправился в кубрик. «Синагога» была пуста. И все судно затихло, как если бы он спал. Был слышен только слабый плеск воды у якорной цепи. Я заполз в свою койку и вскоре заснул…
Подвесные койки в кубрике.
Посреди ночи я проснулся, почувствовав на своем лице влажное и жаркое дыхание. Чей-то хриплый голос шептал:
— Проснись, Принтье, просыпайся же!
Это был Циппель. От него несло спиртным, и его лицо было красным и радостным, как детский воздушный шар. Это легко было разглядеть даже при слабом свете маленькой керосиновой лампы, качавшейся у подволока.
— Принтье, сейчас мы сбегаем, — зашептал он, увидев, что я проснулся. — Я хотел только сказать тебе «чюс» и затем…
Он наклонился, поднял обитый железом рундук со своими пожитками и с размаху брякнул его прямо на мои ноги.
— Эти вещи я не могу уложить в вещевой мешок. Принеси-ка их мне завтра во второй половине дня в кафе «Чикута», слышишь?
— Но…
Однако он не захотел меня дальше слушать.
— Чюс, малыш… Прин, — лепетал он, — ты дерьмовый пес в моих глазах, потому что ты отказался идти вместе… Но ты мой друг, Прин, ты мой дружище!
— Тихо! — раздался сверху злой голос Виташека.
Еще мгновение Циппель тупо таращился на меня, тряся головой, как теленок, которого живодёр оглушил деревянным молотом. Затем он повернулся и, шатаясь, перешагнул через порог. Дверь за ним осталась открытой.
Я выпрыгнул из своей койки и ринулся за ним. Но его уже поглотила темнота. В слабом свете звезд я увидел несколько неясных фигур, сновавших туда и сюда, а на талях — плотно набитые, как огромные сливы, вещевые мешки. Это было имущество беглецов.
Крадучись, я вернулся в свою койку, но еще долго не мог заснуть…
Следующим утром на построении отсутствовали девять человек: Штокс, пять учеников и двое юнг. Кроме того, кок Балкенхоль.
Боцман, который должен был назначать нас на работу, страшно разозлился. Рыча, он обежал кубрики и осмотрел койки и рундуки. Но и койки, и рундуки оказались пустыми.
Затем нас распределили по работам. Восемнадцать человек вместо двадцати семи. Работа была тяжелой: выгружать балласт.
За время плавания он слежался в трюме, как камень. Мы разбивали его мотыгами и затем в больших железных ящиках поднимали на палубу.
Во время работы пришел боцман.
— Прин, к капитану! — сказал он торжественно-скорбным голосом, как пастор при погребении.
Меня вызывали к капитану впервые, и мои ноги стали как ватные. Перед дверью я перевел дух и постучал.
Шлангенгрипер сидел за письменным столом и писал. Когда я вошел, он даже не повернулся.
Я осмотрелся. Каюта была небольшой, но уютной. Здесь стояли скамьи, обитые кожей, а стены были красного дерева и блестели как ирландские каштаны.
Наконец он отложил ручку и повернулся ко мне.
— Присаживайся, мой мальчик, — сказал он дружелюбно.
Я сел на краешек кожаного дивана.
Сверху на него падал сноп света из иллюминатора, и я впервые мог рассмотреть его вблизи: лицо было продолговатым и красным, а синие глаза смотрели из глубины темных глазниц.
— Скажи-ка, Прин, — начал он разговор, — ты дружишь с Отто Циппелем?
Он сделал паузу и пристально посмотрел на меня. Я кивнул, ничего не ответив и чувствуя, как в моих висках пульсирует кровь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
