Андрей. На протяжении всех лет существования процент появления новых песен настолько стабилен, что мы сами поражаемся. Другое дело, что в семьдесят девятом — восьмидесятом годах, когда мы появились перед широкой публикой, у нас уже был десятилетний багаж, который можно было выдать сразу, — это как с НАУТИЛУСОМ. На этом фоне последующие прибавления выглядели уже незначительными. Создавать новое в наших условиях очень тяжело — жизнь такая. Мы как-то летели из Африки и оказались в Дакаре. Задержка рейса. Страна не очень дружественная, выходить нельзя, да и денег нет. А гостиница напоминает маленький сумасшедший дом: белая палата, железная кровать и тумбочка. И вот я сутки просидел в этой белой комнате и был счастлив — я написал две песни! Если бы у меня была возможность самого себя хоть раз в неделю загонять в такую комнату…
РД. Вот ты упомянул НАУТИЛУС. Я люблю эту команду. А каково твое отношение?
Андрей. Мне очень нравится НАУТИЛУС. Он здорово работает с музыкой. Если они не зациклятся со своею словесной идеей, которую Кормильцев уже изъел, как сыр, то будет совсем хорошо. Они пока не могут с этого соскочить. А нужно начинать делать другое до того, как перестанут требовать делать старое.
Кутиков. Самое интересное, что центр рок-н-ролльного движения в стране совершенно неожиданно сместился в Свердловск. Когда мы там были на гастролях, мы увидели там такое количество хороших, интересных, непохожих ни на Москву, ни на Ленинград, ни на Таллин, молодых групп…
Андрей. Там ощущается и преемственность, и своя школа.
Кутиков. НАСТЮ я просто хочу записать в своей студии. Не знаю, как сложится, потому что продюсирование в нашей стране — вещь пока абстрактная. Свердловский рок очень отличается от московского и ленинградского «андерграунда» тем, что ребята, прежде всего, умеют играть. Когда послушаешь их, понимаешь, что они очень правильно подходят к рок-н-ролльной музыке. Особенно после того, как мы съездили на Запад и посмотрели, как это происходит там. А у нас просто какая-то патология: один аккорд, два звука, какой-нибудь имидж, по возможности более агрессивный, и — слова, слова… Что москвичи, что ленинградцы. Причем слова далеко не всегда хорошие.
Андрей. Вот она — вековая ненависть музыканта к человеку, который пишет тексты.
Кутиков. Нет, я сам пытался писать тексты. Но долгие совместные годы работы с Андреем воспитали у меня какое-то отношение к текстам. Я не могу себе позволить так, как пишут в Ленинградском рок-клубе или Московской рок-лаборатории. Когда общаешься с ними, то понимаешь — плоско это все. И я не могу себе этого позволить, когда рядом со мною люди, которые умеют это делать на хорошем уровне.
РД. Как вы относитесь к попыткам КАЛИНОВА МОСТА, ЧАЙ-ФА и других молодых групп делать рок на русской национальной основе?
Андрей. Я думаю, они это делают несознательно. Если бы это было сознательно, я бы услышал. Они просто так чувствуют, и это очень классно, потому что это сделано не специально.
РД. Как ты думаешь, это идет от недостаточного знакомства с Западом?
Андрей. Трудно сказать. Сейчас слушание Запада перестало быть тем священнодействием, которое было у нас. Сейчас человек может расти на ВАН ХАЛЛЕНЕ и на АЛИСЕ, и для него они будут равными.
РД. Кстати, об АЛИСЕ…
Андрей. Мне Костя очень нравится. Я не уверен, что Косте нужна какая-то супероригинальная музыка, — он несет лозунг и нуждается только в поддержке.
РД. А что ты скажешь о лозунгах ТЕЛЕВИЗОРА?
Андрей. Честно говоря, надоели все лозунги очень сильно.
РД. Мне тоже. Поэтому давай закончим на более вечных проблемах: добро и зло, любовь и Бог…
Андрей. Задолго до того, как я познакомился с Писанием, я вывел для себя такой закон: что ты когда-то с кем-то сделал, то кто-то сделает с тобой. Я это постоянно наблюдаю в жизни, поэтому стараюсь поступать с окружающими так, как они поступили бы со мной. В этом смысле я человек верующий. Потому что если бы этот закон нарушался, то и Бога бы не было.
РД. Есть ли у тебя ощущение, что мир идет к Апокалипсису?
Андрей. Есть.
РД. Юра Шевчук спел недавно о «предчувствии гражданской войны». Как вести себя в такой обстановке человеку искусства?
Андрей. Делать то, что он чувствует, как он это умеет. Я не могу, например, взять другое оружие и другие краски. Я все равно буду петь своим языком о том, что я вижу. Может быть, это будет слабее. Может быть, завтра это станет мало кому понятным и нужным. Ну и что?.. А что касается катаклизмов, войны, Апокалипсиса, то у меня есть непонятно на чем основанная убежденность, что в последний момент мир как-то вывернется. То есть все должно кончиться хорошо, хотя это ни на чем не основано.
РД. Ну, это тоже основано на Писании, как и Апокалипсис. Как говорится, поживем — увидим.
АЛЕКСАНДР БАШЛАЧЕВ
Нас познакомили в ДК «Невский» весною 1986 г. во время IV Ленинградского рок-фестиваля. До этого я слышал о Башлачеве, читал сброшюрованную тонкую тетрадочку его стихов-песен, но не знал еще, как они звучат. Башлачев сразу расположил к себе — небольшого роста, с открытой улыбкой. К нему очень подходило слово «ладный». Может быть, расположило нас друг к другу и то, что мы оба оказались Александрами Николаевичами, а это, как ни странно, сближает.
Мы договорились встретиться, но не конкретно — такого-то числа, в такое-то время, — а в принципе: «Давай как-нибудь посидим, поговорим, песни послушаем…» Его хотелось узнать, там было что узнавать.
И конечно, не встретились, как это всегда бывает.
И потом, при случайных встречах на рок-концертах, мы перебрасывались словами, возобновляя уговор «встретиться как-нибудь», и расходились. «Как-нибудь» казалось неограниченным.
В памяти остались короткие эпизоды: вот Саша стоит на лестнице служебного входа Дворца молодежи перед своим выступлением на V рок-фестивале. Бледный, как стенка, жадно курит. Видно, что волнуется ужасно, хотя старается не показывать. «Ну как?» — спрашиваю ободряюще, а он даже ответить не может.
Вот он в «Юбилейном», на одном из первых концертов АКВАРИУМА. Все возбуждены, еще не верится — АКВАРИУМ на большой сцене! — идет борьба за право выражать свои чувства, кое-кого вытаскивают из зала, БГ прекращает играть… Ну и так далее, это уже история.
…Помню самозабвенное озорство, упоение, радость, с каким Саша Башлачев и Лариса Бородина (она потом снялась в главной роли в фильме «Прощай, шпана замоскворецкая!») отплясывали рок-н ролл, больше похожий на хоровод, вокруг высокого печального милиционера в круглых очках, совершенно нетипичного, будто попавшего в милицию в результате нелепой ошибки судьбы.
И все же наша встреча состоялась. Конечно, она тоже была случайной, но мы все же успели и посидеть, и поговорить. Было это у Гребенщикова после того же V фестиваля. Не помню деталей разговора, помню ощущение; Саша открылся мне каким-то юным, доверчивым, нежным. Может быть, потому, что рядом сидела его Настя и было видно, что он очень ее любит. Вот тогда я и ощутил всю его хрупкость, и впервые какое-то опасение шевельнулось в душе.
Мы сидели, пили сухое вино, потом поехали на выставку к «митькам», где Борис и Саша пели для «митьков» и всех, пришедших на выставку. Народу было не очень много, и здесь Саша чувствовал себя увереннее, чем в тысячном зале Дворца молодежи.
А после мы снова переместились к Гребенщикову, чтобы проводить Сашу и Бориса в Москву, куда оба уезжали в тот вечер. И снова мы разговаривали с Сашей о разном, не очень-то важном, как вдруг он поднял на меня ясные глаза и спросил:
— Скажите, вы сейчас любите?
И я как-то мгновенно понял, что вопрос этот продиктован не праздным любопытством, на него Саша не способен вовсе, а просто он был переполнен любовью, ему хотелось поделиться, найти единомышленника, что ли… И я смешался, ибо такой полноты любви мое раздвоенное сердце, боюсь, не достигало никогда.
Больше я его не видел. Так он и ушел с этим вопросом по Невскому проспекту, в прозрачную июньскую ночь, с гитарой на плече. И оставил этот вопрос нам.
Ниже следует интервью А. Бурлаки с А. Башлачевым, опубликованное в двадцатом выпуске журнала «РИО». Интервью дается в сокращении.
РИО. Саша, насколько я знаю, ты был журналистом — мне попадались в череповецких газетах твои статьи о РОК-СЕНТЯБРЕ…
Башлачев. Да, это моя последняя профессия — перед тем, как я, оставив все это дело, пришел за наукой в Питер.
РИО. Что тебя к этому подтолкнуло?
Башлачев. А Троицкий посоветовал.
РИО. Честно говоря, именно от него я и услышал впервые твое имя — это было весной года три назад…
Башлачев. В общем-то, мы как раз тогда и встретились с ним в Череповце.
