Юзефу было очень трудно — не прошло суток с тех пор, как он получил довольно тяжелую рану. По-видимому, у него была высокая температура. Зловонный воздух затруднял дыхание — с шумом и свистом оно вырывалось у него из горла. Тоннель здесь был широкий, мы могли идти рядом. Я обхватил Юзефа и поддерживал его, делая вид, будто сам хочу на него опереться. Юзеф старался дышать в сторону, чтобы я не догадался, как ему тяжело, но ему это плохо удавалось, так как даже тихий звук низкие своды увеличивали во много раз.
Когда мы выбрались из жидкой грязи на узкую полосу сухого цемента, Юзеф прижался спиной к стене, но не удержался, соскользнул по ней и сел, вытянув ноги.
— Плечо что-то побаливает… — виновато сказал он. — Я сейчас, только отдохну минутку…
По голосу было слышно, что он измучен вконец. Я присел рядом, положил на колени голову и задремал…
Снова далеко позади нас загрохотало. Видимо, гитлеровцы сменили пулеметный расчет. Юзеф встал и нетвердо зашагал вперед, шаря здоровой рукой по стене. Он уже не освещал себе путь, а просто волочил за собой луч фонарика. Неожиданно пальцы его разжались, фонарик упал в грязь; Юзеф ахнул, хотел искать.
— Не надо! — сказал я. — Хватит одного.
Эта потеря была нам, пожалуй, на пользу: рука Юзефа освободилась, и он стал передвигаться увереннее.
Я тоже очень устал. Мы шли, выбрасывая постепенно все лишнее. Я сбросил ремень, утопил полевую сумку.
Мы дошли до распутья. Широкий тоннель здесь раздваивался и переходил в две узкие трубы. Юзеф попросил у меня фонарик, посветил им, ощупал стены пальцем, помолчал. «О чем он думает?»
— Скоро Висла! — шепнул Юзеф.
Я почувствовал надежду. Не знаю, понятно ли это будет тем, кто не испытал такого чувства сам, но иначе сказать не умею: я почувствовал надежду всем телом, каждой клеточкой, словно всего меня медленно охватило приятное тепло.
— Налево удобней, короче, — сказал Юзеф, — но там швабы. А направо… Направо их может и не быть.
Юзеф опустился на колени. Я пополз вслед за ним в темноте — свет приходилось экономить. Пальцами вытянутой руки я касался его сапог, чтобы не потеряться в этом подземном лабиринте. Потом мы опять шли рядом по широкому тоннелю, подолгу отдыхали и, тесно прижавшись друг к другу, сидели, уперев ноги в противоположную стену. И снова ползли…
Запах, странный и непонятный, ударил мне в лицо. Юзеф засветил фонарик и пошел быстрее. Я едва поспевал за ним… И только тогда, когда что-то легкое как бы коснулось моего лица, я понял, что этот тревожный, непонятный запах — дыхание земли, свежий ветерок осенней ночи… Он прорывался в наши катакомбы через открытый люк.
Мы лежали рядом, навзничь, плечом к плечу на цементном полу и молчали. Голова кружилась от обилия кислорода, в груди что-то хрипело… Мы смотрели на затянутое тучами небо, вдыхали воздух, слушали тишину.
— Ну, Юзеф, огонь, подземные трубы и чертовы зубы мы прошли! — вырвалось у меня. — Теперь в воду!
Я стал торопливо раздеваться. Дрожа от холода и возбуждения, оглянулся на Юзефа.
Он сел и протянул мне руку. Лицо его чуть белело в темноте, видно было, как блестели глаза.
— Да-а-а… — протяжно сказал он. — Эти метры через реку будут не легче километров, что остались позади…
— Пройдем и это!
Мы осторожно спустились по наклонной трубе в холодную воду Вислы.
Над Варшавой стояло темное зарево, но выстрелов не было слышно. Неумолчный бой гремел севернее Праги, на той стороне.
Быстрое течение понесло нас вниз; мы не тратили сил на то, чтобы с ним бороться. Оно нам даже помогало. Мы старались плыть без всплесков и много раз замирали, с головой погружаясь в воду, когда над рекой взлетала ракета. В одном месте мы почувствовали, что плыть стало вдруг трудно — нас так и тянуло ко дну. Это была отмель. Отсюда до берега оставалось метров двадцать… Это было в ночь на 2 октября 1944 года.
Что же касается судьбы повстанцев и самого генерала Бур-Комаровского, то, как я узнал позже, она такова: гитлеровское командование, приняв капитуляцию командования варшавского восстания, всех волонтеров загнало в концентрационный лагерь в Пружкове, что недалеко от Варшавы. Генералу же Бур-Комаровскому, по договоренности, гитлеровцы предоставили самолет, и он вылетел на нем, сначала в Швейцарию, а затем в Лондон…
Варшавская трагедия навеки покрыла позором польских эмигрантских правителей, стала страшным символом банкротства реакционных буржуазных политиков.
Впереди Берлин
Весть о моем возвращении из Варшавы в Бялу-Подляску дошла и до наших польских друзей. В тот же вечер ко мне в комнату ворвался мой старый знакомый — поручик Вихота. Он бросился ко мне и, крепко обняв, выкрикивал радостно:
— Жив! Жив! Янек!
Говорили мы с ним о Варшаве. Я рассказал ему, что сбрасываемые нашими и польскими летчиками грузы попадали прямо к повстанцам, что население Варшавы держалось героически, что повстанцы сражались отважно. Когда же я заговорил о капитуляции Бура, Вихота вскочил, лицо его потемнело, и он резко бросил:
— Ну, этому никогда прощенья не будет! Придет время, он еще получит свое. Отольется ему святая кровь варшавян… — Он помолчал, потом уже спокойнее добавил: — Не долго страдать моему городу. Сейчас готовится удар такой силы, что вскоре вся Польша будет свободна.
Действительно, в наших войсках чувствовалась атмосфера приподнятости и ожидания. По всему фронту велась тщательная подготовка к наступлению.
В городе Седлеце, в госпитале, я прошел медицинскую комиссию и был отстранен от службы из-за сильной контузии и перелома левой руки. Чувствовал я себя в самом деле очень плохо. На семьдесят процентов потерял слух, в голове по-прежнему гудело, словно во время артиллерийской канонады. В заключении комиссии было сказано: «…Направить для лечения в Брестский госпиталь». Получив направление и запечатанный пакет, я решил просить у председателя комиссии разрешения остаться лечиться в санчасти при штабе нашего соединения. Просьба моя была удовлетворена.
В конце декабря 1944 года я получил новое назначение. Мне часто приходилось ездить в штабы частей, и я видел: по дорогам вереницей двигались к фронту пехота, танки, пушки.
12 января 1945 года войска 1-го Украинского фронта, несмотря на непогоду, исключающую поддержку авиации, прорвали сильно укрепленную оборону противника западнее города Сандомира, штурмом овладели сильными опорными пунктами гитлеровцев — Шидлув, Стопница, Вислица, Хмельник, Буйско-Здруй — и заняли более 350 других населенных пунктов. Здесь наши передовые части столкнулись с чрезвычайно мощной долговременной обороной гитлеровцев, которые пытались сделать все возможное, чтобы задержать наступление. Смерть подкарауливала наших солдат на каждом шагу: враг минировал все дороги, все подступы к населенным пунктам. Полосы минных полей перемежались с линиями траншей.
