Они взбирались на голые ноги людей, ползали по голеням, видимо, не сразу сообразив, куда это их занесло, и тут же сбегали вниз, чтобы опять метаться по земле, как по аду.
Сначала я пыталась их стряхивать с ног, но быстро поняла, что под солнцем это занятие утомительное и полностью бесполезное, и предоставила им носиться по моим ногам сколько угодно.
Разглядывая этих мятущихся муравьев, я не сразу обратила внимание на то, что солнце уже почему-то не печет и что даже стало как будто темнее, чем должно быть в предвечерний летний час. Взглянув наверх, я увидела, что из-за гор и холмов, да к тому же со всех сторон одновременно, на небо, клубясь, лезут густые тучи в тугих черных и белых завитках. Солнце старалось пробиться сквозь них и показать нам пальмы на фоне заката, но могло прорваться через их разрывы только двумя-тремя лучами, а от этого панорама становилась еще страшнее, так как подсвеченные снизу клубы туч делались похожими на дымы огромных пожарищ.
— Не кажется ли вам, брат, что скоро будет дождь? — осторожно осведомилась я.
— Да, будет, — оглядев небо, спокойно ответил мне мой милый Гходке.
— Ну а как же мы? Ведь это будет муссонный дождь, — пыталась я все-таки выяснить наши ближайшие перспективы, зная, что слово «муссонный» само по себе объясняет индийцу многое.
— Да, сестра, благодарение богу, муссон начался.
На этом разговор оборвался, и мы продолжали свое шествие в неизвестное, но явно грозное будущее.
Шоссе давно скрылось из глаз, мы отошли, вероятно, мили на три. Впереди виднелась роща Подойдя ближе, мы разглядели белый конус храмовой крыши в густой зелени огромных манговых деревьев и флаг бога Шивы над ней.
— Ну вот, дорогая сестра, мы и пришли.
Я уже боялась даже взглянуть на небо. Я только заметила, что еще только что храм был ясно виден среди зелени, а теперь мрак сгустился так внезапно, что не поймешь, где храм, а где деревья. К тому же налетел сильный ветер и стал отчаянно трепать ветви деревьев. Поднялся ужасный свист и вой, да на все это сверху еще внезапно обрушился гром. Причем не наш, русский гром, который можно слушать, как музыку, и даже стихи под него слагать, а гром индийской муссонной грозы, сплошной, не прекращающийся ни на миг, сталкивающийся в небе сам с собой и с неимоверной силой ударяющий по земле и по вашим барабанным перепонкам. Гром бога Индры.
Нащупав во мраке руку своего брата, я вцепилась в нее мертвой хваткой и сказала себе, что мы погибнем только вместе. Он прокричал мне в ухо:
— Не бойся, сестра, бог всегда с нами!
— Где все остальные? — завопила я, но он уже не услышал. И вообще, больше никто уже ничего не слышал, кроме грохота, сотрясавшего самые основы всего сущего.
Рука, за которую я судорожно держалась, вела меня куда-то во мрак.
Какие-то ступени под ногами… Мы начали спускаться. И тут ударила долгая яркая молния. В моих глазах навеки запечатлелась картина, которая открылась перед нами.
Лестница крутыми ступенями уходила вниз, во двор храма Двор был выложен большими плитами серого камня, а между ними пучками росла трава.
Его окружали стены, сложенные из каменных, почти необтесанных глыб Деревья, густые и черные, в ужасе метались по ветру. За двором беспокойно неслась черная вздувшаяся река, а на другом ее берегу хаотически громоздились темные скалы.
А посередине двора, среди этих туч, скал и хлещущих ветвей стоял храм. Белый, узкий, стремительно взлетающий кверху выпуклым конусом своей крыши, изящный, вычурно отделанный скульптурной резьбой, гармоничный, как сон о совершенстве, застывший здесь много веков тому назад.
Потом снова грянул гром, и сгустился мрак. И рука Гходке потащила меня вниз, по плитам двора, к двери храма и в храм Здесь мы наконец перевели дыхание и смогли оглядеться.
Мы стояли в круглом небольшом помещении. В нишах по стенам мерцали глиняные светильники, освещавшие только самих себя. Каждый наш шаг гулко отдавался под холодными сводами
А напротив входа в храм, в нескольких шагах от него, во дворе стоял в каменной нише огромный бог-обезьяна Хануман. Весь покрытый красной краской, озаренный пламенем больших светильников, пылающих как факелы, он казался воплощением огня, вспыхнувшего во мраке этой грозовой ночи. И ничего не было видно оттуда, где мы стояли, кроме безграничной тьмы и огненной фигуры огромной каменной обезьяны в позолоченном шлеме и с булавою в поднятой руке.
Оторвав наконец зачарованный взгляд от Ханумана, я обнаружила, что осталась одна.
— Брат, где вы? — воззвала я в ужасе.
— Здесь, иди сюда, сестра, — донесся откуда-то из-под земли голос Гходке.
Тут я заметила маленькую дверь в стене и проникла сквозь нее еще на одну лестницу, ведущую дальше вниз.
Держась обеими руками за каменные стены, я спустилась и обнаружила здесь всю нашу компанию. Они молились, стоя вокруг шивалингама, еле освещенного масляным светильником На шивалингам капала вода, и было очень холодно в этом подземном святилище.
И очень тихо — сквозь толщу каменных стен и пола гром не проникал сюда.
А когда мы вышли наверх, то на нас обрушился еще и ливень
Кто не был под муссонным дождем, тот не может себе представить, что это такое! Вы сразу попадаете на дно реки или озера и двигаетесь в толще воды, не задыхаясь только благодаря чуду.
По дну такого озера, которое еще недавно было двором храма, мы быстро пробежали к лестнице, взлетели наверх и укрылись под сводом ворот
Ливень хлестал, выл, свистел, шипел, сверкал, мешался с громом и молниями. Сквозной ветер с воем несся в туннеле ворот, а мы сидели на каменных скамьях, мокрые, ледяные, прижавшись друг к другу (женщины на одной скамье, мужчины на другой: Индия — всегда Индия!), и, стуча зубами, не чаяли выбраться отсюда К нам присоединялись еще какие-то паломники, вынырнув из водяного мрака, — старая женщина и двое мужчин. У одного был на руках маленький ребенок. Он спал, положив голову отцу на плечо. Все были такие же мокрые, как мы, но все кротко улыбались и никак не выражали своего отношения к истории, в которую попали. Завязался тихий разговор
Из этого разговора выяснилось, что обратного пути нет, так как по полю несутся с гор потоки селя, промывшие себе в мягкой почве глубокие русла, и что надо пробовать добраться до шоссе кружным путем, горами, но во время дождя это небезопасно.
Когда Гходке перевел все это мне, я только тихо вздохнула
Посовещавшись еще с полчаса, мои спутники решили все же попробовать добраться до шоссе полем.
Гходке, сказав: «Мужайся, сестра, бог нам поможет», взял меня за руку, и мы двинулись в кромешный мрак под потоки дождя. С первых же шагов я уяснила себе, что в обуви идти невозможно, так как мы проваливались в грязь почти до колен и мои босоножки застревали на дне этих ям, охватывая ноги, как кандалы.
Я их содрала с себя и понесла в руке, но тут же с ужасом ощутила, что почва набита мелкими острыми камнями и что вывих ноги будет, по-видимому, самой легкой и безопасной травмой в данной ситуации.
Пройдя таким образом шагов сто из нужных нам трех или четырех миль, мы встретились с первым потоком селя, который с бульканьем и урчаньем несся во тьме, поперек нашего пути.
Человек, у которого был ребенок на руках, молча вошел в эту черную бурлящую реку и сразу же провалился по пояс. Мы еле вытащили его обратно.
Потоптавшись в размокшей земле еще минут пять, мы решили вернуться в храм — единственное твердое и прочное место в этом хаосе из мрака, воды, грязи и катящихся камней. Вернулись. Мокрые, иззябшие, опять сели на ледяные каменные скамьи в потоке сквозняка.
— Хороший муссон! — сказал кто-то с удовлетворением.
— Да, хорошо, — подхватили все. А я подумала о возможности совсем разных подходов к одному и тому же вопросу. Умом я понимала радость моих друзей, но не могу сказать, чтобы я разделяла ее всем сердцем.
Вдруг во дворе храма возникла еще какая-то неясная фигура, оказавшаяся местным жрецом. Выяснилось, что он живет здесь со своей женой в комнатке в толще стены. Я прошла в их жилище. В отблесках светильника я различила сосуды для воды и пищи, очаг в углу, циновки на полу и старую женщину, сидевшую на корточках у очага.
Охваченная приступом малодушия, я прошептала Гходке:
— Брат, оставьте меня здесь до утра. Я обсохну и отогреюсь. А утром приеду домой.
— Что ты, сестра! — воскликнул он. — Как я могу тебя оставить без своего глаза. Нет уж, я за тебя отвечаю перед твоей страной, всюду пойдем вместе. Скоро мы двинемся в путь.
Я бросила тоскливый взгляд на закопченные стены, на привлекательные циновки, на низко нависший потолок, на очаг, где теплился огонь — о господи, огонь! — на весь уют простого человеческого жилья, ограждавшего людей от бушевавшей за стенами стихии, и — шагнула за своим братом в мокрую ночь. Но зато теперь он был вооружен керосиновым фонарем, а это уже значило для нас очень много.
