Читаем без скачивания Тайна семьи Вейн. Второй выстрел - Энтони Беркли

Я беспокойно ворочался под одеялом. Чем больше я размышлял, тем в больший приходил ужас.

Уже под утро мне в голову вдруг пришла жуткая мысль. Отчего вдруг я так переживаю по поводу этой помолвки? Почему не придерживаюсь излюбленного правила предоставить ближним решать свои проблемы самостоятельно – не искать себе сложностей и не вмешиваться в чужие дела? Где источник того неподдельного ужаса, что охватывает меня при мысли о браке меж Скоттом-Дэвисом и Эльзой Верити? Неужели… неужели я сам в нее влюблен?

Едва мне предстало это из ряда вон выходящее предположение, как я принялся тщательно исследовать его. Насколько мне известно, до сих пор я никогда не бывал влюблен, так что не мог судить об этом состоянии. Однако мне представлялось, что будь я влюблен в мисс Верити, то уж точно сам хотел бы жениться на ней. Хочу ли я на ней жениться? Несомненно (понял я с облегчением) – нет, не хочу. Эльза, конечно, очаровательная девушка, а по сравнению с Арморель, так и вовсе совершенно идиллическая. И все же бесполезно было бы отрицать, что она обычная пустышка. Характер ее заключался скорее в отсутствии недостатков, нежели в наличии достоинств, и уж никоим образом она не являлась подходящим материалом для оттачивания ума. Идиллия радует – но тянет ли жениться на ней? Восхитительно на досуге провести с Теокритом часок-другой, однако его не станешь читать утром, днем и вечером.

Да, мне нравилась Эльза Верити. Я от всего сердца сострадал ее невинности, жаждал уберечь ее – так можно волноваться из-за нежного цветочка, выросшего слишком близко к большой дороге. Но любить ее? Нет, слава богу, тысячу раз нет.

Глава 4

Что-то я рассказываю не очень складно. Прошлую главу я начал с того, что наутро после злополучной истории с бассейном Арморель пригласила меня помочь ей нарвать колокольчиков. Я вежливо отказался, потому что Джон выбрал в лесу место, где предполагалось разыграть сцену убийства, и мне надо было ознакомиться с ним и подготовить кое-что к самому действу. Покончив со всем этим, я посмотрел на часы и убедился, что еще всего лишь одиннадцать. Представление воображаемой ссоры в доме было назначено на двенадцать, и я не питал ни малейшего желания при ней присутствовать. Выходит, ничто не мешает мне уделить полчасика Арморель и колокольчикам.

Я, несомненно, уже дал понять, что меня ничуть не привлекает тип девушек, который воплощает собой Арморель Скотт-Дэвис – с неизменными сигаретами и губной помадой. С другой стороны, ее искренние попытки загладить хамскую выходку кузена растрогали меня, и, решив вознаградить их, я зашагал вдоль ручья к поляне с колокольчиками. Должен сказать, Эльза Верити уехала в Будфорд со Скоттом-Дэвисом на его автомобиле под предлогом покупки накладной бороды для де Равеля: несчастный болван заявил, что никак не может играть обманутого мужа без бороды. Он и не подозревал, что в реальной жизни отлично обходится и без всяких бород! Однако сам факт исчезновения мисс Верити придавал вчерашним словам Этель зловещую весомость.

Лесок, где растут колокольчики, занимает площадь около акра; он тянется по нижней части крутого склона долины, а с другой стороны огражден ручьем, пройти через который можно по тропинке, что бежит вдоль ручья и более или менее повторяет его изгибы. Шагая по тропинке, я время от времени останавливался, чтобы вполголоса окликнуть Арморель. Очевидно, она уже выполнила свою задачу и ушла, и тогда я решил подняться на холм и вернуться к дому через поля. Поднимаясь, я продолжал высматривать, не мелькнет ли вдали светло-коричневое платье Арморель, как вдруг, на полпути через рощу, за очередным поворотом чуть не споткнулся об нее саму. Девушка лежала рядом с букетом колокольчиков, вытянувшись во весь рост и уткнувшись лицом в землю, и даже такому неискушенному человеку, как я, сразу стало ясно, что она горько плачет.

Я остановился в некотором смятении, поскольку всегда старался держаться подальше от женских слез: они крайне эмоциональны, они смущают – а кроме того, чаще всего никак не оправданы. Но слезы Арморель вдобавок ко всему еще и ошеломляли. Не видь я этого собственными глазами, ни за что не мог бы представить ее плачущей.

В обычной ситуации я, само собой, ненавязчиво ускользнул бы прочь, притворившись, будто ничего не видел. Пожалуй, для большей убедительности еще бы и начал насвистывать что-нибудь веселое. В данном случае, увы, это было решительно невозможно: девушка лежала буквально у меня под ногами, да еще и поперек тропинки. Такое не проглядишь.

Я постарался сделать как можно более хорошую мину и с максимальной бодростью произнес:

– Ах, Арморель, вот и вы! Вижу, уже нарвали колокольчиков. Я скажу Этель. Она порадуется.

Арморель вздрогнула и села, отворачиваясь от меня.

Я двинулся было своей дорогой, но вдруг на меня нахлынули угрызения совести. Тщетно я напоминал себе, что женские слезы редко и в самом деле так серьезны, как выглядит со стороны. Надо же мне было хоть как-то утешить бедняжку.

– Что-то случилось, Арморель? – неловко спросил я.

Она, не поворачиваясь, покачала головой:

– Нет. Спасибо. Просто изображаю тут из себя полную дуру.

– Вам помочь? – Я замялся, сраженный нелепым чувством, что наверняка способен помочь очень многим, только вот понять бы, чем именно.

– Нет. – Внезапно она обратила ко мне залитое слезами лицо и заговорила с жаром, для которого иного эпитета, чем «свирепый», не подберешь: – Хотя да, сядьте и расскажите, как вы ненавидите Эрика. Вы ведь его ненавидите, правда? Интересно, так ли сильно, как я.

– Арморель! – запротестовал я, тем не менее уселся рядом с ней.

Она улыбнулась мне дрожащей улыбкой.

– Вы и правда славный малый, Пинки, – продолжала Арморель уже более спокойным голосом, смахивая с глаз слезы. – Под всей вашей чопорной накрахмаленностью скрывается чистое сердце. Большинство мужчин, увидев раскуксившуюся девушку, считают, знаете ли, что это прекрасный повод ее облапить.

– Смею надеяться, – отозвался я сдержанно, – что ни в коем случае не воспользовался бы женским смятением как оправданием столь недопустимых вольностей. Тем более я вовсе не питаю ни малейшего желания, как вы выразились, «облапить» какую-либо девушку.

Однако на ум мне невольно пришло, что в иных случаях (которые можно и не уточнять) подобный прикладной метод утешения был бы мне не столь и противен.

На счастье, Арморель не догадалась о моих недостойных мыслях.

– Ну да, я и не думаю, что питаете, – отвечала она. – Потому-то, должно быть, меня так и подмывает дать себе волю и всласть выплакаться у вас на плече. Вы как, вытерпите?

Странное предложение! Каких-нибудь двадцать четыре часа назад я без тени сомнения осудил бы нескромность распущенной девчонки. Теперь же стало ясно: все обстоит совсем не так. Разве недавние мои предрассветные размышления не подарили мне более глубокое понимание противоположного пола? Надеюсь, я начисто лишен глупой гордости, что запрещает мужчине признать свою неправоту, и вот я чистосердечно заявляю: по крайней мере толика былых моих представлений о женщинах была ошибочна. Например, та же Арморель нынче представлялась мне совсем в ином свете. Я привык считать ее развязной и дерзкой, пустоголовой кокеткой, а теперь начал понимать, что все эти ужимки являлись лишь проявлениями незрелого ума, сознающего свою незрелость, стыдящегося (пусть и без всякой необходимости) своей юности и отчаянно пытающегося казаться взрослым. Помада, румяна и сигареты – не признаки распущенности, а всего-навсего излишества простой и, возможно, не такой уж дурной души. А просьба, что прозвучала минуту назад, – не тщательно обдуманное кокетство, а лишь мольба о сочувствии.

Все эти соображения мгновенно пронеслись у меня в голове; однако же, хоть я и признавал их справедливость, ситуация оставалась несколько неловкой.

– Ну, если вам от этого и в самом деле станет легче, дитя мое, – произнес я в замешательстве, – буду рад… гм… служить вам, чем… ну…

Не успел я договорить сию неуклюжую фразу, как головка Арморель уткнулась мне в плечо, а слезы хлынули с новой силой.

– Это правда! – всхлипывала бедняжка. – Все, что сказала эта ужасная женщина – сплошная правда. Откуда, откуда она узнала? Ведь это же должно было остаться тайной. Эрик и в самом деле собирается продать Стаклей!

– Нет!

Ошеломленный, я даже забыл на миг, что, подобно герою романа девятнадцатого века, сжимаю в объятиях рыдающую деву. Вот уж и впрямь Паладин-в-Пенсне!

– Да-а! И от того, как она обо всем рассказала, мне еще хуже! Ох, Пинки, я… чувствую себя такой гадкой!

Несколько мгновений мы оба молчали, потрясенные до глубины души. Сказать правду, признания Арморель выбили меня из колеи. Мне всегда прискорбно – причем с такой силой, будто я тут лично заинтересован – слышать о том, как какое-нибудь прекрасное старинное имение уходит из рук семьи, владевшей им на протяжении многих веков. В нынешнем же случае… Стаклей, наследный особняк Скоттов-Дэвисов, являл собой величественный памятник эпохи Тюдоров (эпохи, к которой я питаю живейший интерес): один из прекраснейших образцов тюдоровской архитектуры в стране.