— Молодой человек, я ведь сейчас заставлю вас проспрягать парочку латинских глаголов, — возмутился Литвинов, похолодев: не зная сам ни спряжений, ни самих глаголов, он рассчитывал только на то, что юноша стушуется перед преподавателем.
По аудитории, жаждавшей неважно чьей крови, прокатился смешок.
— В школе я неплохо успевал по латыни, — предупредил юноша.
— Где вы нашли такую школу?
— В Москве. Номер сто десять. У нас была нестандартная программа.
Неловкое молчание Михаила Борисовича вызвало новое оживление в аудитории.
— Мы отвлеклись, — произнёс он наконец. — Вернёмся к нашим занятиям.
Глава пятая
Погода который уже месяц вела себя странно, не подчиняясь ни предсказаниям, ни календарю. Между тем и в её непостоянстве обнаружилась закономерность, и Дмитрий Алексеевич утверждал, что здесь всякое сегодняшнее ненастье означает, что назавтра можно смело назначать пикник.
— Завтрак на траве, — обычно уточнял он.
— На сырой траве, — поправила на этот раз Мария.
— Есть садовые скамейки.
— Сидеть рядком? Нас может оказаться и пятеро.
Зима прошла, и ничто не мешало теперь выезжать по выходным за город — смотреть наконец, в какую страну они попали. Другого отдыха было не придумать, а без такого — не обойтись: ежедневные семь часов занятий казались Свешникову с непривычки тяжелее тех и десяти, и двенадцати, что он когда-то проводил в своей лаборатории. Удивляясь себе (не уставал же раньше), он даже усомнился, не старость ли это, — и с возмущением отверг подлую мысль, потому что не может ведь так вдруг… Как бы там ни было, он освободил субботу и воскресенье не только от домашних заданий, но и вообще от всего, и теперь проводил это время с Марией — поначалу они просто бродили с утра до вечера по окраинам, но скоро нашли попутчиков и для дальних вылазок: по годным на пятерых дешёвым билетам выходного дня они могли объехать всю Германию.
В первый раз они всё же отправились вдвоём.
Поезд состоял из двух, а вернее даже из одного единственного, гнущегося где-то посерёдке вагона, в котором можно было, пройдя вперёд, сесть за спиною машиниста и смотреть, как в легковой машине, на дорогу. Нашим пассажирам, однако, так и не удалось разглядеть той точки, в которой, являя школьный пример перспективы, следовало бы сойтись рельсам: она во всякую минуту оказывалась за близким поворотом. Пути были проложены меж лесистых холмов, вдоль живой извилистой речки, и сквозь ещё прозрачные, едва лишь собравшиеся зеленеть деревья можно было увидеть замечательные вещи: то неторопливую водяную мельницу, то древний, грубой кладки, крытый мост, а то и просто группку особнячков, по-венециански стоящих в воде. Наверху же на одной, на другой вершине вдруг обнаружились башни и зубчатые стены, и Дмитрий Алексеевич восхищённо показал на них:
— Смотри, здесь жили короли. Королевств было — видимо-невидимо.
— Они что, перекликались друг с другом, с горы на гору?
— Скорее, стерегли один другого. Каждый жил в страхе, что его завоюет сосед.
— А не зайти ли нам в гости к наследникам престола?
Кондуктор, выйдя следом на перрон, спросил, не ошиблись ли они, погорячившись, станцией, а узнав, что всё в порядке, на прощанье посоветовал в следующий раз проехать до самого конца, пообещав там грандиозные виды. Что ж, у них всё было впереди.
Свешников опасался попасть у замка в толпу экскурсантов, но тех сюда, видимо, не водили: асфальтовая дорога после напрасного подъёма упиралась в запертые ворота. Вид на окрестности скрывался высоким кустарником, и, чтобы осмотреться, пришлось пойти вокруг, вдоль крепостной стены, прямо по траве. И в самом деле, завернув второй раз за угол, они увидели и долину, и то ли городок, то ли деревню на супротивном берегу, и другие, синие холмы вдалеке.
— Горы, — поправила Свешникова Мария. — Для аборигенов они наверняка — горы.
У самой стены стояли два чугунных стула.
— Рояль в кустах, — обрадованно рассмеялся он.
Внизу текла незаметная жизнь: кое-где курились дымки, крутилось мельничное колесо, на улице время от времени показывались человеческие фигурки — с этого места властелин мог видеть своих подданных, но мог кинуть взгляд и за границу, туда, где за голубой пеленою угадывалась другая крепость.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
— Представь, — сказал Свешников, кивком указав на стену, у которой они сидели, — все хозяева замков были «невыездными». Им отсюда не выбраться было без войны.
— Бедные! Не ведали, что могут просто дождаться перестройки.
— Нам так внушили, что Средневековье — мрак, что я уже не могу представить, чтобы в те дни можно было относиться к чему-то серьёзному с юмором. Острить так, как ты, сидя на музейном стульчике. Да и ни на одном из этих: здесь не монаршее место. Скорее всего, тут сиживали какие-нибудь придворные философы или поэты… Впрочем, какие стихи на таком ветру? Сдувало, наверно, пудру с париков.
— Спустимся в деревню и купим пудры.
— Сперва — парики, — отозвался Свешников. — Но не сию минуту.
— Хочешь задержать мгновенье…
Он вздрогнул, представив, какая это будет катастрофа: если остановить время, то что станется с видимым миром? «Пропадёт всё, — сказал он про себя. — Но это уже маразм — думать о таких вещах, сидя рядом с любимой женщиной… С любимой? — поразился он. — Вот так всегда и бывает: чтобы узнать правду, нужно проговориться».
— …и поселиться здесь? — закончила она.
— В замке?
Мария не ответила, и он продолжил, уже серьёзно:
— Что ж, мы стали бы другими людьми. Странно жить над такой вот игрушечной страной, над этими… оловянными солдатиками. В штатском, однако…
— Ты когда-нибудь бывал в настоящих горах?
— На Кавказе, а однажды — на Тянь-Шане… Я знаю, почему ты спросила. Там и в самом деле приходит это ощущение: «Кавказ подо мною. Один в вышине…» Банально, конечно, да и ощущение было всё же какое-то иное, своё, но удивительно, как все знают лишь одну эту строчку: только её и вспоминают, поднявшись наверх.
Он тоже только её и вспомнил, поднимаясь на Эльбрус. Тогда и снежные вершины оказались под ним, и он сам — над миром, и странно было остро осознать — нет, не вспомнив ещё одну строку, а словно бы самостоятельно дойдя, — что где-то внизу, под ногами, ещё и люди гнездятся в горах.
Теперь ему предлагали гнездиться самому.
— Мальчишками мы играли в «Царя горы», — вспомнил он.
— А если мы узнаем, что повзрослели?
— Тогда предложение — не для нас.
Дмитрию Алексеевичу оставалось уже немного до возраста, когда выходят на пенсию в Германии, и поселись он в любом захолустье один, бобылём, власти его не беспокоили б; его самого такой вариант не устраивал: не будучи, увы, ни поэтом, ни философом, которых так кстати только что помянул, он страшился тронуться умом от безделья и одиночества — недаром в недавних планах видел себя живущим непременно по соседству с русской библиотекой какого-нибудь университета. Марии было сложнее: от неё всё ещё требовали искать работу — рассылать во все стороны свои резюме, а полученные отказы предъявлять куратору из социальной службы. При общей безработице это было бесполезное занятие, оттого что если кого и нанимали, то — молодых, но когда бы Марии вдруг и повезло в этом, то уж никак не в подобном посёлке из нескольких домов, а — в большом городе, и тогда снова пришлось бы переезжать, бросив все утешительные игры — и в дочки-матери, и в солдатиков, и в «Царя горы».
— Странно мы рассуждаем, — прервала Свешникова Мария. — Судим то, чего и разглядеть не можем толком без бинокля.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
— Так давай же спустимся, побродим там внутри. Посмотрим, захочется ли потом уйти оттуда по своей воле.
Но и внизу они судили так же — в деревне, в посёлке, в городке, — так и непонятно было, как назвать эти несколько рядов стоящих в зелени домиков, мимо которых от мельницы на самой окраине до кирхи в центре можно было дойти за пару минут, — только не городом, потому что города они знали — другие.
