"Ага, - отметил я про себя первое полезное разведданное, полученное при помощи этой бандуры. - Значит, в Леоновке есть полиция. Послушаем еще нежный голосок вахмайстра".
Через несколько минут в трубке послышался голос, пытавшийся подражать немецким интонациям:
- Комендант полицайшафту, дорфу Леоновка, Мазуренко слухае.
К моему удивлению, с ним заговорил женский голосок. Это уже интересно... Ого!..
- Герр Мазуренко, вернулись ли люди из леса?
- Вернулись.
- И что же?
- А ничего. Пишлы по хатам.
Теперь я начинал понимать. Где-то за спиной девичьего голоса зарычала, взвизгивая и подвывая, немецкая речь. Девушка-переводчица после паузы сказала внушительно:
- Герр Мазуренко. Герр вахмайстр говорит, что вы осел!
- Що такое ос-сел?
- Ну, ишак. Кинь такий с вухами.
Молчание. Снова немецкая речь.
Нежный голосок:
- Вахмайстр говорил: немедленно собрать всех людей, прибежавших, слышите, прибежавших из леса...
- А це вирно. Действительно, люди прибиглы. А я и не разошолопав...
- Ай, Мазуренко, Мазуренко! Собрать всех и допросить, что они видели в лесу. Какое войско?
- Войско?
Снова рычит немец.
- Послали, Мазуренко?
- Ни ще!
- Посылайте. А сами не отходите от телефона.
Теперь мне уже не до сна. Базыма, заинтересовавшись моими сообщениями, положил передо мной чистый лист бумаги и всунул в руку карандаш. Я стал записывать.
- Послали?
- Вже. Ну, ище що?
- Слушайте внимательно. Снарядите своего человека и немедленно посылайте в Блитчу. Надо выяснить, что там и почему не отвечает Блитча.
- Добре.
Проходит полчаса. На заставы полетели распоряжения Базымы. Задерживать всех идущих из Леоновки и доставлять в штаб.
По линии прекратились всякие сельскохозяйственные разговоры.
- Леоновка. Послали?
- Послав.
- Кого?
- Кривого Микиту.
- Верхом?
- Не-е...
- На подводе?
- Не-е...
- А как же? - нервничает девица-вахмайстр.
- Пишки...
Не кладя трубку, она переводит это по-немецки. И сразу же в трубку несется оглушительная немецкая ругань. Я успеваю передать трубку Ковпаку, Базыме, Войцеховичу, стоявшим за моей спиной и до сих пор следившим за моим карандашом, протоколировавшим на бумаге разговор. Сейчас дело принимает веселый оборот.
- Молодец Михаил Кузьмич, - говорит Ковпак.
- Почему? - спрашивает Базыма.
- А що захватив в плен оцю бандуру, - отвечает командир.
Семенистый, торжествуя, вытягивается, и глазенки его смеются.
Снова начинает говорить переводчица. Из ответов я точно устанавливаю все приметы Кривого Микиты: он черноусый, на левой ноге деревяшка, за поясом топор, в шапке; и Семенистый летит на заставу сообщить приметы.
Часа через полтора в штаб приводят Кривого Микиту. Все приметы сходятся.
- Здоров, Мыкыта, - говорит ему Ковпак, как старому знакомому.
Тот с недоумением смотрит на нас всех.
И тогда Ковпак, наслаждаясь, продолжает:
- Ну, Мыкыта, пидийди сюда. Расскажи, куда тебе Мазуренко, комендант полиции Мазуренко, посылав. В Блитчу? А чого посылав? В розвидку? Вийшов ты из Леоновки и думаешь, пиду я, все узнаю, а потом назад вернусь. А того не думав, що ты ще з Леоновки не выйшов, як мы все чисто зналы, - даже якой у тебя ноги нема.
Микита смотрит на Ковпака и молча плюхается на пол.
- Не погубите, пане товарищу, чи хто вы будете...
- В комендантскую, - машет плетью Ковпак.
Через час Иванково требует послать новую разведку. Теперь идет женщина. Затем верховой. К концу дня пять посланных в разведку сидят у нас.
Под вечер мы узнаем, что в Иванково из Киева прибыли мотоциклисты и одна машина.
Вот он, Киев! Я поручаю свой пост у трубки Тартаковскому, а мы удаляемся с Базымой на квартиру командира. Надо обсудить создавшееся положение. Надо приготовиться на завтра к бою. Уже видны щупальца киевской группировки. Теперь мы спокойны. Все начинает проясняться. А раз есть ясность, все будет хорошо. "Ведь недаром Ковпак и Руднев маракуют о нашей жизни", - сказал бы Колька Мудрый.
Он лежит сейчас в братской могиле на площади в Блитче вместе с Володей Шишовым.
А в штабе его командиры маракуют о жизни живых, зная, что чем лучше будет продуман завтрашний день, тем меньше прольется нашей, а больше вражеской крови.
Величайшая экономия людей - вот почему не спим мы в эту ночь. Бодрствуют разведчики, под покровом ночи рыскающие под Иванковом, Леоновкой, на шоссейках, ведущих к Киеву. Бодрствует Миша у телефона-бандуры, исписывая стопку бумаги болтовней бестолковых районных воротил.
В районе тревога. Воротилы что-то знают, но еще нет у них ничего определенного. Знают, что не отвечает Блитча, знают, что в иванковские леса прорвалась большая группа партизан. У страха глаза велики. В Иванкове паника. Пусть паникуют. Руднев решает: дать бой киевской группировке под Блитчей. Но для этого надо раздробить эту группировку на части. В сторону Киева высылаются роты с минерами: под Дымер, Дарницу и Бровары.
Главная задача - подорвать железнодорожный мост через Тетерев. Рвет Кульбака и приданные роты. Общее командование поручается Павловскому, комиссаром - Панин. Это важная задача, но меня сейчас больше интересует Киев.
Роты первого батальона участвовали в кодринском бою, брали железку и мост, второй батальон Кульбаки тоже дрался в эти дни. Вся оборона Блитчи поручена третьему и четвертому батальонам. А так как третий батальон обороняется от Иванкова, то пусть он и жжет мост, тот самый, в честь постройки которого иванковским властям понадобилось столько сметаны.
Командир третьего батальона (Шалыгинского партизанского отряда), бывший предколхоза, потом секретарь райкома, Федот Данилович Матющенко, приходит в штаб ругаться. Ему уже известно, что мост построен из свежего лесоматериала, который не горит, что длина его 148 погонных метров.
Федот Данилович просит помочь зажигательными средствами, а еще лучше толом. Но Ковпак в последние дни стал скуп на взрывчатку. Давно нет самолетов, а впереди, видимо, много работы.
- Соломкою, соломкою, Матющенко, - поучает он комбата-три.
- Сам знаю, що соломкою. А як не загориться?
- Ну, дам тебе еще три десятка термитных шаров.
- Так вони не запалюють дерево.
- Ну, солому подпалишь!
- Це я можу и серником и катюшею.
Матющенко кончил институт имени Артема. Ему нечего объяснять горючие качества соломы. Но они долго рассуждают на эту тему, пытаясь переспорить друг друга, а Руднев и Базыма, улыбаясь, слушают затянувшийся диспут.
- Ну, дай ему еще один ящик взрывчатки, Сидор Артемович!
Дед сердито сопит:
- Добре. Дам ящик. Кажи спасибо комиссару. Ни за що сам не дав бы.
Матющенко - человек с военной смекалкой и суворовским умением. Как все, кто впервые столкнулся с военным делом только в боях, не умеет козырять, не имеет выправки и бравого вида. Но зато он понимает противника, знает своего солдата и умеет воевать.
Выторговав тол, он довольно ворчит и собирается уходить. Тут я только вспоминаю, что до сих пор мы возим с собой немецкий кинофильм, изрядно надоевший нам. Я передаю его Федоту Данилычу, обещая ему, что он будет гореть лучше термитных шаров.
28
В этот же день насмешил нас всех Бережной. Я послал его во главе усиленного взвода разведки по нашему следу. Поставил ему задачу дойти до Кодры или до соприкосновения с противником и получить полные данные о коростеньской н житомирской группировках. Приказал посылать с дороги донесения связными. Первое донесение пришло с переезда, где мы громили эльзасцев. Бережной сообщил данные об охране, о количестве эшелонов, идущих в обоих направлениях, а также и то, что к вечеру он форсирует дорогу и за ночь пройдет до минного поля, заминирует дорогу и обратно.
В конце донесения была приписка:
"Еще имею честь донести, что разбитые части пятого батальона (до одного эскадрона) под испытанным командованием быка Васьки, преодолевая препятствия и трудности, движутся в направлении дислокации в/ч. Есть полная уверенность, что к утру прибудут и вступят в строй. Ходатайствую о представлении к награде".
- В чем дело? Какой еще бык Васька? - недовольно сказал начштаба. Это ты, дед-бородед, свои коды разводишь? Какие, кому награды?
Я долго вертел донесение, пока понял, что никакого кода тут нет. Вспомнив коров, которые разбрелись по минному полю и были оставлены нами на произвол судьбы, и вспомнив, что стадо мы в шутку звали пятым батальоном, я расхохотался.
Базыма плюнул и отвернулся.
Когда в штаб зашел Павловский, мы выяснили, что в числе отставших и, как мы считали, погибших рогатых был и бык Васька, необычайно умное и выносливое животное с маленькими злыми глазками. Он умел отличить своих постоянных скотогонов от штрафников, последних он не жаловал, видимо, считая их гастролерами, и пытался чужака поддеть рогом. Павловского он любил, может, потому, что стоило помпохозу появиться на постое возле стада, как скотогоны тащили сено, солому или шумно гнали коров на водопой. Бык узнавал каким-то своим бычьим умом главного хозяина и, ласково мыча, подходил к нему, хлопая себя по спине хвостом, и наклонял красивую голову, как бы грозясь боднуть. Но Павловский говорил ласково: "Васька, дурный, Васька!" Тогда бык опускался на одно колено, подставлял голову, которую помпохоз почесывал между рогов, одновременно ругая скотогонов за разные погрешности. Когда он не замечал быка, тот сам подходил к хозяину и одним рогом поддевал его под пояс или почесывал ему спину, напрашиваясь на ласку, пока не услышит знакомое: "Васька, дурный, от дурный..."
