из каковой истории нам известно, что вот Швеция не пережила ни одной революции и умудрилась стать чуть ли не самой процветающей страной мира. А Россия пережила подряд три революции и всё никак не очухается от потрясений, которые ей учинили прогрессивно настроенные слои.
То есть это нужно было бы в ножки поклониться Достоевскому да Лескову за то, что они предвидели пагубность революции и загодя показали нам ее окаянный, дикий лик, а после зарубить у себя на носу, де: «Кто прямо ездит, дома не ночует». Да только русский человек, как известно, задним умом крепок — в этом-то и беда.
Если бы не такое досадное наше качество, вряд ли обошли русский народ вспыльчивые юноши, которые писали в своих прокламациях за 66 лет до поворотного Октября: «Скоро, скоро наступит день, когда мы распустим великое знамя будущего, знамя красное, и с громким криком: да здравствует социальная и демократическая республика Россия, — двинемся на Зимний дворец истребить живущих там». Вряд ли благодушный наш народ перетянули бы на свою сторону фанатики с бомбами в узелках, которым ничего не стоило убить соотечественника, исходя из какого-нибудь вздорного, механического учения, и, собственно, того ради, чтобы спустя полвека на Лубянской площади, на Старой площади и в Кремле обосновались малограмотные сатрапы, устроившие новую военизированную империю, куда более глупую и бесчеловечную, чем захудалый наш Третий Рим. наче говоря, писатель может любить крашеных блондинок, питаться варёным сеном, пьянствовать напропалую или, напротив, в рот не брать хмельного, исповедовать зороастризм, боготворить царя Навуходонасора — это никакого значения не имеет. Главное, его профессия такова, что воленс-ноленс он непосредственно служит Господу как священник, провожая под локотки беспутное человечество от врат Царства Божия до врат Царства Божия, от пункта грехопадения до вожделенного того пункта, где Спаситель с распростертыми объятиями ожидает блудных своих детей. Во всяком случае, Пушкин — ветреник и монархист, Гоголь — мрачный мистик, помешавшийся на своей личности, и тоже монархист, Л. Толстой — сектант, тиран и ненавистник всяческого прогресса, Достоевский — желчный националист, Лермонтов — просто неприятный человек. А между тем всё это были прямые гении…
И удивительное дело, из них один гений Лесков поплатился за свою непоказанную платформу и остался в понимании нашей наивной публики… занятным сочинителем из поповского быта и аранжировщиком анекдотов".
И, чтобы два раза не вставать — ещё цитата: "Подозреваем, что Лесков еще в одном кардинальном пункте провинился перед читателем — иначе трудно понять его сравнительно хладнокровное отношение к такой огромной величине. Именно Николай Семёнович тем задел за живое русского человека, что он выставил его в натуральном виде и пригласил нас полюбить себя «черненькими» (в то время как настоящие патриоты способны соотечественника только «беленьким» полюбить), что Лесков, может быть, невзначай, объективно воссоздал наш национальный характер со всеми его «пригорками-ручейками» (а мы не так боимся вражеского нашествия, как разоблачения нашей бедовой сути).
Достоевский ведь вовсе не о России писал, он сочинил свою собственную страну и свой собственный народ, как Джонатан Свифт свою Лиллипутию сочинил. Отчего западный мир так и привязался к нашему Достоевскому, ибо Русская земля для него чужда и непостижима, а Карамазия, по крайности, постижима. Л. Толстой писал вроде о России, но, сдаётся, о России выхолощенной, рафинированной, которую легко спутать с окрестностями Версаля. Потому что князь Болконский, будь он истинным русаком, обязательно экономил бы на полковой казне и шинелях второго срока, граф Безухов, при всех его качествах благородного человека, целыми деревнями проигрывал бы в «стуколку» крепостных, а Платон Каратаев с утра проповедовал бы непротивление злу насилием, но вечерами непременно таскался по кабакам.
И только Лесков, может быть, представил Россию такой, какова она есть, во всём её тягостном многообразии и богатстве. Посему естественно будет предположить, что русский читатель почитал-почитал, осердился и в сердцах отказал Николаю Семёновичу в олимпийстве. Да и как тут, действительно, было не осердиться, когда что ни страница, тебя выставляют дурнем, хотя бы и мыслящим, чувствительным, утонченным, а всё же дурнем, который не в состоянии понять своей выгоды, который не ко времени злобен и не к месту братолюбив, который вообще наделен от природы настолько иррациональным характером, что сам на себя не может надивиться со времен стояния на Угре".
Извините, если кого обидел.
05 мая 2012
История про то, что два раза не вставать
Из дневника 2003 года:
Мне как-то рассказывали, что один профессор поведал, что по всем народным приметам нынешняя зима должна закончиться с Рождеством. Впрочем, добавил он, приметы последние годы очень плохо отвечают реальности. Даже местные авгуры — профессор жил вдали от России — в полной растерянности. Недавно там умер главный и старейший авгур, который предсказывал погоду с точностью до градусов и минут по кабаньим внутренностям, а именно — селезенке. Так вот, перед смертью он сказал, что последнее время врёт даже кабанья селезенка.
Я понял, что мир — на краю.
Кстати, чтобы два раза не вставать — у меня есть аккаунт на "Одноклассниках". Социальная сеть эта довольно дурацкая, но дело не в этом. Ко мне туда заходят и ставят оценки единственной моей фотографии какие-то бляди. Причём это даже не настоящие бляди, а роботы. Они приглашают меня куда-то и дальше передают с рук на руки — не то честным проституткам, не то сайтам для унылого дрочения.
Мироздание, зачем ты так со мной?
Крот спознался с девицей из Кракова
И резвился там с нею по-всякому.
Но в любовной игре
Вдруг застряла в норе
Эта глупая дева из Кракова.
Извините, если кого обидел.
08 мая 2012
История про то, что два раза не вставать
Есть очень странное чувство, которое возникает, когда разговор заходит об известных сюжетах.
Я как-то прочитал фрагмент дневника цензора Никитенко о Пушкине — и испытал очень странное ощущение. Читая записи Никитенко о последних часах Пушкина, я с интересом подумал: умрёт или не умрёт? И с большой заинтересованностью продолжил читать этот абзац. Я, конечно, не Ахматова, я не переживаю это лично, но всё же… Эта история, как проигранная шахматная партия. Очень жаль, что надо положить короля на бок — но чем-то напоминает зиму, которая, как правило, приходит после осени, а та — после лета. И это движение неизбежно.
А ощущение было очень странное —
