Июнь начался обычным жизнерадостным ветерком, но вечная тьма ощущалась меньше благодаря яркой луне. Печь «Комплекс», как Левик назвал свою новую игрушку, в первый день испытаний вела себя примерно, ее пламя равномерно охватывало котел и давало много тепла. Вообще теперь мы уже могли готовить пищу более или менее своевременно, так как каждый кочегар научился управлять огнем, а не быть, как прежде, рабом его капризов. Главным новшеством в печи «Комплекс» явился ряд отверстий, просверленных в стенке банки для свободного доступа воздуха к огню. Превосходная идея, но, к сожалению, из-за того, что дырки были проделаны слишком низко, торжество изобретателя оказалось недолговечным.
Несколько дней спустя, вернувшись с работы в пещеру, мы обнаружили в тамбуре разбитую и смятую жестянку. При ближайшем рассмотрении увидели, что это «Комплекс», дальнейшее же расследование показало, что печь весь день страшно дымила и наградила дневальных воспалением глаз. Ее официально предали анафеме и выкинули, а суп сварили на печи старой конструкции «Симплекс». Изобретатель «Комплекса», не удовлетворенный принятым решением, заподозрил подвох со стороны конкурирующей фирмы, но на следующий день неблагодарная печь и его вывела из строя, так что он был в состоянии лишь сидеть и тереть глаза, в то время как я поддерживал огонь. Так «Комплекс» навсегда исчез из пещеры и занял подобающее ему место на свалке. В этот день консерваторы бурно выражали свое торжество, хотя в основе «Комплекса» несомненно лежал верный принцип, ошибочным было только исполнение.
Теперь круглые сутки стояла такая темень, что переносить тяжелые грузы с берега, пробираясь между огромными валунами, было небезопасно. Приходилось совершать эти прогулки в те немногие дни, когда ярко светила луна, при любой погоде. Можно было подумать, что ветер – существо одушевленное, с явно выраженной неприязнью к людям. Как только на небе появлялась луна, резко холодало и сила ветра увеличивалась. Поэтому походы на склады доставили нам немало горьких минут, но иного выхода не было. Продукты надо было приносить, и, кроме нас, никто не мог этого сделать. Наша одежда превратилась в лохмотья, единственная у каждого пара кожаной обуви разваливалась прямо на ногах, но как только дневальный объявлял, что снаружи достаточно светло, рабочая партия немедленно выходила за припасами и складывала их около пещеры наготове в предвидении следующего темного периода. Ноги замерзали, как только ты выходил из тепла пещеры на мороз. Ветер проникал во все дыры, обжигал пальцы, пятки, подъем, смерзшиеся ботинки срывали куски кожи с ног, на моих, во всяком случае, всегда были натертости. Именно это убедило нас в том, что мы становимся все менее чувствительны к различным невзгодам. «Никогда не замечаем таких мелочей, как стертая пятка или отмороженные пальцы, разве что в минуты безделья».
Шестого июня меня посетило самое интересное, наверное, за всю зиму сновидение. Так много всего было в нем намешано, так близко оно касалось наших разговоров и дум, что я воспроизвел его в своем дневнике:
«Я нахожусь на борту небольшого судна, стоящего на якоре поблизости от места, название которого, «Мальта», выведено большими буквами. На самом же деле Мальта – это небольшой бугорок посередине крикетного поля в Тьюксбари. Капитан корабля – это был Кемпбелл – объясняет, что быка, привязанного к якорной цепи, прислали мальтийцы и что они каждый день будут присылать по быку. В это время к Кемпбеллу подходит матрос и, спросив у капитана разрешения обратиться к нему, говорит, что из-за лентяя Пегготи он отстоял в ночную вахту восемь часов вместо четырех. Тут мы замечаем у ворот поля четырех наших людей, которые размахивают руками, стараясь привлечь к себе внимание. Кемпбелл немедленно берет бинокль и отправляется к ним, я же задерживаюсь, чтобы посоветовать жалобщику уйти подобру-поздорову, потому что Пегготи не пошел с нами в Австралию, а находится в Ярмуте, но я, мол, обязательно расскажу ему о жалобе. Затем я присоединяюсь к Кемпбеллу, который не спускает глаз с другой стороны поля и грозит небу кулаком. Я беру у Кемпбелла бинокль и вижу «Терра-Нову», разбитую вдребезги, с поломанной кормой, с единственной уцелевшей мачтой. В подъехавший экипаж как раз садится последний из команды, еще остававшийся на борту. Мы следуем за экипажем и вскоре приходим к большому лайнеру на речушке Свилгейт, на палубе которого много пассажиров с пострадавшего судна. Некоторых я знаю. Только я с ними поздоровался и хотел представить им Кемпбелла, как к нему подбегают и просят опознать труп в трюме. Он спускается вниз, а я начинаю было рассказывать, как мы зимовали в Убежище Эванс, но в этот миг просыпаюсь».
Читатель может возразить, что мой сон не имеет ничего общего с рассказом о зиме, но подобные сновидения занимали в то время важное место в нашей жизни, не будет даже преувеличением сказать, что у нас были две жизни, не зависимые одна от другой. Кроме того, сон интересен тем, что в нем звучат две главные темы: желание наесться досыта и опасения за судьбу «Терра-Новы». В остальном он отражает воздействие наших последних разговоров о флоте и флотской дисциплине и чтения вслух Диккенса, перенесенного в места моей юности.
Погода в июне была еще хуже, чем в остальные месяцы, если только это возможно, но она не могла повлиять на наше настроение, которое поднималось по мере приближения дня зимнего солнцестояния. Наш быт сейчас настолько улучшился, что после всего пережитого казался чуть ли не идеальным. Каждый без страха ждал того дня, когда настанет его черед дежурить, и вечера, по-прежнему веселые, уже не были единственными светлыми пятнами в нашей жизни. О ней странички из моего дневника расскажут, наверное, более достоверно, чем написанные впоследствии строки:
«11 июня 1912 г. – Сегодня утром небо ясное, дует западный ветер. Во второй половине дня небо затянуло облаками. Все лежим, кроме Абботта, который полчаса выгребал снег из тамбура. Супы сегодня были превосходные, несмотря на отчетливый привкус пингвиньего гуано. Боюсь, что, потроша птицу к сегодняшнему дню, я из соображений экономии выкинул слишком мало. В результате у Кемпбелла, Абботта и Браунинга очередной приступ обычного их недомогания, на сей раз серьезный. Браунинг, кажется, начинает свыкаться с соленой водой, что нас чрезвычайно радует, ибо если он и дальше будет страдать от нее, это может иметь для него плохие последствия, и даже жизнерадостный характер не спасет его от последующей депрессии.
Сегодня был самый свободный за все время день, и я перечитал, уже в четвертый или пятый раз, некоторые из моих писем. Это помогает скоротать время, хорошо, что они у меня есть. Вечером я выдам четыре куска сахара сверх нормы, кроме того, мы получим четыре таблетки лимонной кислоты, а значит, немного улучшим вторичный чай, который обычно пьем. Он, конечно, будет не настолько крепким, чтобы заглушить вкус лимона.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
