мысли, характер, музыку, если они нам очень нравятся, мы можем сказать, что они хороши и нехороши, если они нам не нравятся; "красиво" же можно сказать только о том, что нравится зрению. Так что слово и понятие "хороший" включает в себе понятие "красивого", но не наоборот: понятие "красивого" не покрывает понятия "хорошего". Если мы говорим "хороший" о предмете, который ценится по своему внешнему виду, то мы этим говорим и то, что предмет этот красивый; но если мы говорим "красивый", то это совсем не означает того, чтобы предмет этот был хорошим.
Таково значение, приписываемое русским языком - стало быть, русским народным смыслом - словам и понятиям - хороший и красивый.
Во всех же европейских языках, в языках тех народов, среди которых распространено учение о красоте, как сущности искусства, слова "beau", "schon", "beautiful", "bello", удержав значение красоты формы, стали означать и хорошество - доброту, то есть стали заменять слово "хороший".
Так что в этих языках уже совершенно естественно употребляются выражения, как "belle ame, schone Gedanken, beautiful deed" [Прекрасная душа, прекрасные мысли, прекрасный поступок (фр., нем., англ.)], для определения же красоты формы языки эти не имеют соответствующего слова, и они должны употреблять соединение слов "beau par la forme" [Красивый по форме (фр.)] и т. п.
Наблюдение над тем значением, которое имеет слово "красота", "красивый" в нашем языке, так же как и в языках народов, среди которых установилась эстетическая теория, показывает нам, что слову "красота" придано этими народами какое-то особенное значение, именно - значение хорошего.
Замечательно при этом то, что с тех пор, как мы, русские, ближе и ближе усвоиваем европейские взгляды на искусство, и в нашем языке начинается совершаться та же эволюция, и, уже совершенно уверенно и никого не удивляя, говорят и пишут о красивой музыке и некрасивых поступках и даже мыслях, тогда как 40 лет тому назад, в моей молодости, выражения "красивая музыка" и "некрасивые поступки" были не только не употребительны, но непонятны. Очевидно, это новое, придаваемое европейскою мыслью красоте значение начинает усвоиваться и русским обществом.
В чем же состоит это значение? Что же такое красота, как ее понимают европейские народы?
Для того чтобы ответить на этот вопрос, выпишу здесь хоть маленькую часть тех определений красоты, которые наиболее распространены в существующих эстетиках. Очень прошу читателя не поскучать и прочесть эти выписки или, что было бы еще лучше, прочесть хоть какую-нибудь ученую эстетику. Не говоря о пространных эстетиках немцев, для этой цели очень хороша немецкая книга Кралика, английская Найта и французская Левека. Прочесть же какую-нибудь ученую эстетику необходимо для того, чтобы самому составить себе понятие о разнообразии суждений и о той ужасающей неясности, которая царствует в этой области суждений, а не верить в этом важном вопросе на слово другому.
Вот что говорит, например, о характере всех эстетических исследований немецкий эстетик Шасслер в предисловии к своей знаменитой пространной и обстоятельной книге эстетики: "Едва ли в какой-либо области философских наук, - говорит он, - можно встретить такие грубые до противоположности способы исследования и способы изложения, как в области эстетики. С одной стороны, изящная фразистость без всякого содержания, отличающаяся большею частью самой односторонней поверхностью; с другой стороны, при бесспорной глубине исследования и богатстве содержания, отталкивающая неуклюжесть философской терминологии, облекающая самые простые вещи в одежду отвлеченной научности как бы для того, чтобы сделать их достойными вступления в освещенные чертоги системы, и, наконец, между этими обоими приемами исследования и изложения, третий, составляющий как бы переход от одного к другому, прием, состоящий в эклектизме, щеголяющем то изящною фразистостью, то педантическою научностью... Такой же формы изложения, которая бы не впадала ни в один из этих трех недостатков, а была бы истинно конкретной и при существенном содержании выражала бы его ясным и популярным философским языком, нигде нельзя реже встретить, как в области эстетики" [Schassler, Kritische Geschichte der Aesthetik, 1872, I, p. XIII (Шасслер, Критическая история эстетики). (Примеч. Л. Н. Толстого.)].
Стоит прочесть хоть самую книгу того же Шасслера, чтобы убедиться в справедливости его суждения.
"Il n'y a pas de science, - говорит также об этом предмете французский писатель Верон в предисловии к своей очень хорошей книге эстетики, - qui ait ete de plus, que l'esthetique, livree aux reveries des metaphysiciens. Depuis Platon jusqu'aux doctrines officielles de nos jours, on a fait de l'art je ne sais quel amalgame de fantaisies quintessenciees et de mysteres transcendentaux, qui trouvent leur expression supreme dans la conception absolue du beau ideal prototype immuable et divin des choses reelles" [Veron, L'esthetique, 1878, p. V (Верон, Эстетика). (Примеч. Л. Н. Толстого).
Ни одна наука не была до такой степени отдана во власть метафизических мечтаний, как эстетика. Со времен Платона и вплоть до официальных учений нашего времени из искусства постоянно делали какую-то амальгаму из утонченных фантазий и непостижимых тайн, находящих свое окончательное выражение в абсолютной концепции прекрасного, этого неизменного и божественного идеала и прототипа реальных вещей (фр.)].
Суждение это более чем справедливо, как убедится в этом читатель, если потрудится прочесть следующие выписанные мной из главных писателей об эстетике определения красоты.
Я не буду выписывать определений красоты, приписываемых древним: Сократу, Платону, Аристотелю и до Плотина, потому что, в сущности, у древних не существовало того понятия красоты, отделенного от добра, которое составляет основу и цель эстетики нашего времени. Приурочивая суждения древних о красоте к нашему понятию - красота, как это делается обыкновенно в эстетике, мы придаем словам древних смысл, который они не имели (смотри об этом прекрасную книгу Benard'a - "L'esthetique d'Aristote" и Walter'a - "Geschichte der Aesthetik im Altertum" [Бенар, Эстетика Аристотеля; Вальтер, История эстетики древности.]).
III
Начну с основателя эстетики, Баумгартена (1714-1762).
По Баумгартену [См. Schassler, упом. соч., стр. 361. (Примеч. Л. Н. Толстого)], объект логического познания есть истина; объект эстетического (то есть чувственного) познания есть красота. Красота есть совершенное (абсолютное), познанное чувством. Истина есть совершенное, познанное рассудком. Добро есть совершенное, достигаемое нравственной волей.
Определяется красота, по Баумгартену, соответствием, то есть порядком частей во взаимном их отношении между собой и в их отношении к целому. Цель же самой красоты в том, чтобы нравиться и возбуждать желание (Wohlgefallen und Erregung eines Verlanges), - положение, прямо
