Возможно, вязкие оборонительные бои наскучили мне и вызвали охлаждение к воинской службе. Или же радость отравила тайная тревога, давно омрачавшая горизонт: что будет, когда главные силы неприятельские вступят в дело? После Прута османы боролись вполруки, войсками провинциальных пашей и вассалов. Придворные интриги занимали их больше, чем война с Россией. Петр отвечал взаимным небрежением, более не связывая с югом никаких надежд и не чая новых приобретений. Он охотно подписал бы мир на прежних условиях. Визирь на сие не соглашался – значит, должен был наступать. И явно готовился.
– Ты что какой кислый сидишь? – Иван Иванович обернулся ко мне между предписанных указом заздравных чаш. – Милостью царской недоволен?
– Да вот, размышляю, как бы не обо…ться в новом чине, – ответил я в тон начальнику. – Али-паша с войском уже на Дунае, видит Бог – скоро нам здесь его встречать.
Нарочитая грубость дивизионного командира давно уже меня не обманывала. На самом деле его доверие к помощнику было почти безграничным. Как ни странно, в основе расположения ко мне лежала именно антипатия Бутурлина к иноземцам. Помню, когда при первом знакомстве я представил ему офицеров своего полка, он с долей удивления спросил:
– Что, одни русские? Иностранных никого нет?
– Как это нет? Есть. Я иностранец.
– И всё?
– А сколько надо? По-моему, одного достаточно. Государь платит мне двойное, против своих подданных, жалованье – полагаю, за то, чтобы я их учил. За обучение немцев пусть римский кесарь платит.
– Эко, хватил! Они сами кого хошь научат! Ученые!
Я отрицательно помотал головой:
– Проще неученого выучить, чем переучивать, кого неправильно научили.
«Tedeschi» в Италии воспринимаются примерно как пошехонцы в Москве или голландцы в Лондоне – невежи, тупая деревенщина. Даже освободившись от этого предрассудка через книги многих ученых мужей германских, через математические трактаты великого Лейбница, я не избавился от какой-то тени высокомерия к немецкому племени. Возможно, мой древнеримский патриотизм добавлял нечто ядовитое к этому чувству, и от Бутурлина сие не укрылось.
Теперь новопожалованный генерал-поручик смотрел в будущее с неколебимым оптимизмом. Он покровительственно хлопнул меня по плечу:
– Не бойсь! Государь Петр Алексеевич не станет требовать, чтоб мы одной дивизией против всей турецкой державы стояли. Фельдмаршал сикурсовать готовится, и от графа Петра Матвеевича полки идут. Правда, без него: жалуется, грудная жаба одолела.
Я покосился на почти в отцы мне годившегося Ивана Ивановича, как умудренный опытом унтер – на восторженного юного прапорщика:
– Сколько я знаю, у Бориса Петровича войска от Данцига до Лемберга раскиданы, их до конца кампании не собрать. У Апраксина нет и половины штата: когда он рекрут последний раз получал, не помню. На себя надеяться надо.
– «Зна-а-аю!..» Ни хера ты не знаешь! Сидел целый месяц на Перекопе, как барсук в норе, а Шереметев за это время армию на Волынь вывел. Может, и не всю. Но изрядную часть. Кстати, князь Дмитрий Михайлович пишет: со слов лазутчиков, вроде Али-паша на Киев собирается. С чего ты взял, что он непременно на нас попрет?
– Так некуда больше. Я был бы рад, если б визирь по предначертаниям Голицына воевал. Но ведь не дождемся такого счастья: нельзя надеяться, что враг сам себя погубит! Подолию королю от турок кесарь гарантировал, разумно ли его дразнить? А главное, там продовольствоваться невозможно: от нынешнего разорения польская Украина не оправится лет двадцать. Села крымцы выжгли, народ разогнали. Триста голодных верст между Днестром и Киевом – это много. Со стороны Волыни брать провиант нельзя, если даже от наших фуражиров останется: уж за свои-то имения паны поднимутся непременно. В Крыму тоже нечего жрать, там еще хуже. Большую армию визирь нигде не сможет содержать, кроме Черноморского прибрежья – и только со снабжением с моря, через Аккерман, Хаджибей и Очаков. А тут не с кем сражаться, кроме нас.
– Как у тебя просто получается. Но убедительно, хрен оспоришь. Что же теперь, все бросить и к Каменному Затону улепетывать? Ближе-то фортеций нет, одни полевые укрепления: не удержимся против такой силы.
– Бог знает. Здесь есть своеобычная возможность для обороны. Реки делят степь на три части. Сумеем добиться преимущества на воде – сие будет равнозначно центральной позиции при разъединении сил неприятеля. Сейчас надо воевать топором, пилой и рубанком: нужны гребные суда на всю пехоту и дополнительные плавучие батареи, чтоб вытеснить турок из лимана.
– Скоропадский совсем обидится, ежели последний лес у него заберем.
– Коли не заберем, придется сжечь или туркам оставить. Сколько полков от Апраксина добавят?
– А кто нос воротил: «малокомплектные, на себя надеяться надо…»?
– Если не знаешь, Иван Иванович, так и скажи. Какие бы ни были, отказываться грех. Пригодятся. Завтра же Козину отпишу: пусть соберет под них все, что плавает… Любое дерьмо сойдет. Главное, чтобы единым разом корпус через лиман перекидывать…
Выпитое вино мешало сосредоточиться, громогласный Бутурлин – тоже. Мучительно напрягаясь, дабы вернуть ускользнувшую мысль, я пытался выстроить многоходовую комбинацию за себя и за неприятеля разом. Если они так… то я эдак… тогда они, скорее всего… Рисуя примитивную карту черенком вилки на столе, перебирал варианты. Что-то не сходилось. Черт бы побрал армейскую рутину: просто некогда думать! А уж обязательные праздники, после которых ум по три дня не работает как надо, – это прямо на пользу врагу!
При всем старании, очистить днепровские «гирла» до прихода Али-паши не получилось. Плотов было достаточно, пушек тоже, только одно от другого врозь, а соединить турки не давали. Больше половины тяжелой артиллерии, от восемнадцати фунтов и выше, мы держали на Кинбурнской косе, в составе береговых батарей. Вражеская эскадра стояла в виду наших укреплений, сразу за пределом действительного огня, не позволяя провести водою ничего крупней плоскодонки. Оттащить, наоборот, орудия к плотам потребовало бы изрядного времени и великих трудов. Колеса утопали в песке, приходилось через каждый шаг подкладывать доски. Вопиющей глупостью было бы полагать, что турки ничего не предпримут против ослабленной демонтажом орудий обороны. Артиллерия оказывалась связана, как фигура на шахматной доске.
Неторопливая позиционная борьба меня, в общем, устраивала. Я надеялся протянуть время до недалеких уже холодов без крупных баталий и привести сию партию к ничейному исходу стойкой обороной и искусным маневрированием. Однако Али-паше нельзя было возвращаться в столицу, не получив решительной виктории: ценой неудачи могла оказаться его голова.
Уж не знаю, какими карами застращал визирь патрона-бея (вице-адмирала турецкого), дабы принудить к рискованной затее, поставившей наш кинбурнский гарнизон на край гибели. Дело в том, что линейные корабли могут заходить в лиман только на семь верст: дальше фарватер пересекает песчаная банка. Недостает полутора или двух футов. Потом глубина вновь увеличивается, однако пройти через мель можно, лишь выгрузив балласт и сняв пушки, на что ни один здравомыслящий моряк в виду неприятеля не решится. Посему запад оставался за турками, а восточнее борьба шла с переменным успехом – до тех пор пока несколько вражеских кораблей не проникли в акваторию, считавшуюся для них недоступной. Напротив Аджигольской косы облегченные суда смогли подойти к берегу на пушечный выстрел. Патрона-бей оставил только батареи верхней палубы, а тяжелые орудия нижней отправились на сушу вместе с десантом. Верстах в двадцати от наших позиций янычарские орты перекрыли единственную дорогу, петляющую между песчаными дюнами и мелкими озерцами.
Эта попытка турецкая оказалась гораздо основательней прежней. Сидящие на мысу четыре полка имели провианта не более чем на неделю, а численность десанта неприятель быстро нарастил тысяч до пятнадцати, если не больше, и устроил ретраншемент, теперь по всем правилам защищенный от наших мортирных гранат бруствером и эскарпом (своими руками бы удавил того француза, что помогает нехристям!). Учитывая невозможность со стороны гарнизона вылазки на такую дистанцию против явно превосходящего противника, не оставалось ничего иного, как попытаться деблокировать окруженную бригаду извне, собрав воедино войска, разбросанные на двухсотверстном пространстве.
Трудности мои усугубил недуг, сваливший Бутурлина. Впоследствии гнусные инсинуации двоякого рода получили хождение: намеки, будто болезнь генерала была «дипломатической», и наряду с ними – предположения, что это я навел на него порчу или пытался отравить. Опровергать сие значило бы оказать слишком много чести клеветникам. Если человек смеется над моими советами по предохранению от гастрических болезней в полной уверенности, что водка и чеснок надежнее, нежели чистые руки и кипяченая вода, – зачем его травить? Рано или поздно он безо всякой отравы подхватит горячку. Даже имея дыхание, ядовитое. как у сказочного дракона, кишечную лихорадку этим не отпугнуть.
