Читаем без скачивания Растревоженный эфир - Ирвин Шоу

Портовый грузчик шагнул к гробу и заговорил. После первых фраз Арчер его уже не слушал. Покорны, как следовало из речи докера, стал жертвой поджигателей войны, потому что не жалел сил в борьбе за дело мира и свободы. Слова «мир» и «свобода» не сходили у него с языка, будто докер полагал, что эти понятия являются его частной собственностью. Сегодняшняя Америка сравнивалась с Германией 1932 года, вспоминались артисты, евреи, профсоюзные активисты. Лживая и жаждущая крови пресса также получила свое. Фактически, думал Арчер, пусть оратор и вызывал у него неприязнь, во многих утверждениях этого человека есть крупицы правды. В определенном смысле Покорны — жертва страха перед войной. Между догитлеровской Германией и сегодняшней Америкой можно найти тревожные аналогии. Ортодоксальность нынче в чести, и малейшие отклонения от стандарта жестоко караются. Но клише, которыми сыпал оратор, демагогические интонации, с которыми они произносились, не позволяли воспринимать эту речь разумом, она не трогала и не убеждала. К тому же Арчера бесило, что беззащитный труп Покорны выбран в качестве трибуны для политических заявлений. Произносить такую обличительную речь перед двумя десятками пожилых иммигрантов, пришедших проводить в последний путь своего собрата по несчастью, который считал, что ушел от раздирающих мир противоречий, и ошибся… Господи, думал Арчер, коммунисты ничего не понимают, потому что в них нет ничего человеческого, потому что они нелюди.

Оратор заканчивал речь на высокой ноте. Поджигателям войны выносилось последнее предупреждение. Им следовало помнить, что терпение рабочего класса не беспредельно, а сила его всесокрушающа. Арчер взглянул на миссис Покорны. Она во все глаза смотрела на оратора, гордая, счастливая, вдохновленная, словно видела, как ее умерший муж превращается в сияющий символ, каковым он ни при каких обстоятельствах не мог стать при жизни.

Речь завершилась звонкой фразой, и по залу пробежал вздох облегчения. Уже никто не плакал. Покорны хоронили в закрытом гробу, потому что проводилось вскрытие и для изъятия мозга снималась часть черепа. Оратор подошел к миссис Покорны. Она встретила его восторженным взглядом, крепко пожала ему руку.

— Спасибо, Френк. Выступил ты блестяще.

В зал вошли сотрудники похоронного бюро, выкатили гроб через боковую дверь. Собравшиеся на похороны сбились в маленькие группки, о чем-то тихонько шептались, недовольные тем, что произошло, неудовлетворенные этой странной церемонией прощания. Им не хватало обращения к Богу, некоего ритуала, призванного связать Покорны с тремя тысячами прошедших лет и бесчисленными мертвыми, в чьей компании он сейчас оказался.

— Пошли отсюда, — сердито прошептал Леви. — Быстро!

— Ты не хочешь сказать что-нибудь вдове? — спросил Арчер.

— Нет, — отрезал Леви. — Я подожду тебя на улице.

Но остальные решили подойти к вдове. Арчер пропустил вперед Барбанте, О'Нила и Бревера. После того как они пожали руку миссис Покорны и высказали соболезнования, Арчер шагнул к ней, протянул руку.

— Мне ужасно жаль.

Миссис Покорны посмотрела на него, ее лицо превратилось в гранитную скалу. Руки она ему не подала.

— Вот этот, Френк, — сказала она мужчине, который произносил речь.

Френк печально покачал головой.

— Люди, люди, неужели вы так ничему и не научитесь? Будете ждать, пока вас не упрячут за колючую проволоку?

Арчер покраснел. Стоявшие вокруг кто с любопытством, а кто с подозрением смотрели на него. Он опустил руку, повернулся и вышел на Вторую авеню.

— Чего мне сейчас хочется, так это выпить, — изрек Арчер, подойдя к четверым мужчинам, которые дожидались его на тротуаре.

Они молча зашагали к ближайшему бару, который находился в соседнем квартале, мимо домохозяек, вышедших за покупками, и детей, важно поглядывающих на них из своих колясок. Когда они переходили улицу, мимо проехал катафалк, за ним — два лимузина с теми, кто решил поехать на кладбище. Восемь человек, сосчитал Арчер, проводив взглядом «кадиллаки» модели 1940 года, ехавшие чуть быстрее, чем положено похоронной процессии, восемь человек, решивших посмотреть, как гроб будут опускать в могилу на Лонг-Айлендском кладбище.

— Черт бы их побрал! — вырвалось у Барбанте. Он стоял на углу и тоже смотрел вслед катафалку и «кадиллакам», быстро растворяющимся среди пикапов и легковушек. — Черт бы их всех побрал!

— Ш-ш-ш! — Бревер положил руку ему на плечо. — Не заводись, Дом. Все нормально.

Но Барбанте как будто его не слышал. Он вдруг сорвался на крик, рот у него перекосило, словно каждое слово причиняло ему жуткую боль.

— Покорны поступил правильно! Нет сейчас на всем Манхэттене более здравомыслящего человека! И его увозят со скоростью сорок миль в час! Единственное что теперь можно сделать, так это умереть! Чего мы ждем, парни, чего мы ждем? Будь у меня хоть капля воли, я бы сегодня утром купил сотню таблеток снотворного. — Он устремил в небо безумный взгляд. — Если б сейчас я увидел их с бомбой, — кричал он. распугивая домохозяек, — я бы сказал им, вот он я, бросайте ее сюда!

— Пошли, Дом. — Крики, мельтешение рук раздражали Арчера. — Пропустим по паре стаканчиков и успокоимся.

Он шагнул к Барбанте, взял его под локоть. Драматург вырвался.

— Черт бы тебя побрал! Черт бы побрал всех!

И двинулся дальше.

Они зашли в бар, выпили виски и вернулись в студию, чтобы закончить репетицию.

Глава 21

Следующим утром, когда Арчер спустился к завтраку, Китти сидела за столом и читала газету. Спал он долго — похороны, долгая репетиция и сама передача вымотали его донельзя. А потом ему пришлось объясняться с Китти, которая прочитала колонку и дожидалась его дома, чтобы задать интересующие ее вопросы.

А сейчас Китти сидела за столом, запивала молоком гренок и читала утреннюю газету, прислонив ее к кофейнику. Выглядела она усталой, словно ночной сон не освежил ее. День выдался серым, облачным, и все цвета как-то поблекли. Арчер, в пижаме и халате, подошел к Китти сзади, наклонился, поцеловал в щеку. Она подняла руку, на мгновение задержала его голову рядом со своей. Через плечо Китти Арчер видел, что она читает статью о похоронах Покорны. Статья сопровождалась фотоснимком, запечатлевшим его, Барбанте и О'Нила у дверей похоронного бюро. Аналогичные фотоснимки поместили вечерние газеты, а один из таблоидов сопроводил фотоснимок аршинным заголовком, правда, не на первой, а на третьей странице: «ДРУЗЬЯ ЧТУТ КРАСНОГО САМОУБИЙЦУ». Китти читала «Нью-Йорк таймс», сдержанную и консервативную, так что едва ли не каждое предложение начиналось со слов «сообщается» и «предположительно». А вот слово «красный» не встретилось ни разу. Зато приводился жалкий, очень короткий список дирижеров и оркестров, исполнявших музыкальные произведения Покорны в Америке. Филармоническое общество Дулута, прочитал Арчер, Симфонический оркестр Санта-Моники. Фотография ему не понравилась. Он выглядел на ней одутловатым и испуганным, а шляпу слишком низко надвинул на лоб, словно не хотел, чтобы его узнали.

О заметке Арчер ничего не сказал. Вновь поцеловал Китти в щеку, и она убрала руку. Он обошел стол, сел, выпил стакан апельсинового сока.

— Дать тебе часть газеты, дорогой? — спросила Китти.

— Нет, благодарю, — ответил Арчер, подумав о том, что неплохо бы сейчас перенестись в такое место, куда газеты приходят с шестимесячным опозданием.

Ел он без аппетита, скорее по привычке, прислушиваясь к шуршанию бумаги: Китти просматривала рекламу платьев. Зазвонил телефон. Китти подняла голову, но Арчер уже встал.

— Сиди. Я все равно уже поел.

Звонил О'Нил. По голосу чувствовалось, что он в некоторой растерянности.

— Клем, ты должен немедленно подъехать в агентство.

— Что еще стряслось? — Арчер тяжело вздохнул. — Сегодня пятница, и у меня миллион дел.

— Мне очень жаль, Клем, но ты должен приехать. Барбанте… Он сейчас у меня и…

— Что он делает у тебя в такую рань? Он заболел?

— Когда я пришел, он уже сидел в приемной. Говорит, что уходит из программы. С этой пятницы. Ты должен с ним поговорить.

Арчер вновь вздохнул.

— Хорошо. Задержи его. Я подъеду через полчаса.

Он положил трубку, вернулся в столовую. Китти вопросительно посмотрела на него.

— Мне надо подъехать в город. — Арчер стоя допил уже остывший кофе.

— В чем дело?

— Ничего особенного. — Арчер двинулся к двери. — Барбанте дурит…

— Клемент, ты помнишь наш разговор, не так ли? — не повышая голоса, спросила Китти. — Насчет того, что отныне…

— Я помню. Отныне ты должна быть в курсе событий. — Он криво усмехнулся. — Как бы тебе об этом не пожалеть.

— Не пожалею, — заверила его Китти. — Ни на минуту.

— Хорошо, — кивнул Арчер, — вечером ты получишь полный отчет. Тебя это устраивает?