ко мне всегда было особое отношение, но я все равно прислушался к ней. Она никогда не советовала глупых вещей.
Мы вместе писали песни. Джи постоянно кусала губы или кончик карандаша, над чем-то задумывалась и чесала забавно нос. Я знал её привычки.
Иногда она засыпала, сворачиваясь клубочком, пока я черкал табулатуры до раннего утра. Смотрел на ее умиротворенное лицо и писал. Тогда это получалось легко: строки сами лились из меня и складывались в тексты, в музыку.
Джи злилась, если я не спал целую ночь, засиживаясь на студии и записывая партии. Но я знал методы, как успокоить ее: достаточно только коснуться губами шеи, и она таяла, расслаблялась.
Я знал, что она любит и как. Каждый раз был с ней, словно первый. Она смущалась этого и говорила «я превратилась в извращенку, все из-за тебя, Эванс». Мы превращались в безумцев и заваливались после выступлений в какие-то темные каморки, потому что страсть сжигала изнутри, флюиды на сцене возбуждали и распаляли больше, а терпеть ни я, ни она не хотели. Может, это все гормоны или нечто большее.
«Что ты выберешь: Джи или славу?»
Поймет ли она…?
Нет. Джи никогда не простит меня. Никогда.
***
Я страстно желаю, чтобы наступило «завтра», и никакое несчастье нас не коснулось, не коснулось больше. И сильнее, чем когда-либо, я надеюсь никогда не пасть туда, где «довольно» значит совсем не то, что раньше. Без твоей любви моя жизнь — ничто, лишь карнавал тлена. Не уходи, когда весь мир сгорает в огне…
Poets of the Fall «Carnival of Rust»
Джи
«Абонент вне зоны действия сети…» — повторяет в который раз бездушный робот. Вздыхаю и убираю бесполезную вещь в карман, чувствуя внутри нарастающее беспокойство. Его телефон выключен уже пару часов, за окнами давно темень. Парни сказали, что были на студии, и Син уехал еще днем.
— Ты веришь, что мы выпускаемся? — вырывает из мрачных мыслей радостное щебетание моей подруги.
— Не знаю… да, наверное, — невнятно отвечаю и выдавливаю из себя подобие улыбки.
— Прозвучало не очень уверено. Что с тобой? — Черри присаживается рядом и вопросительно оглядывает меня.
— Син… Он не отвечает, я переживаю. И парни какие-то странные…
— Разрядился телефон. Может, он на байке гоняет. Ты же знаешь, как он любит скорость, — пожимает плечами девушка, совсем не беспокоясь.
— Угу, может так и есть, — хмурюсь и смотрю в окно. — Наверное, я поеду домой.
— Ты же ночуешь у нас, — протягивает Черелин и качает отрицательно головой. — С ним все в порядке, Джи.
Захватываю небольшой рюкзак и направляюсь к дверям. Я не могу здесь тупо сидеть в неведении. Мне нужен воздух, моя квартира и уют веранды. Мне нужен Син.
— Ну, как хочешь, — обиженно кидает вслед девушка. Слабо разворачиваюсь и машу рукой:
— Прости, Черри, до завтра.
— Иди-иди, маленькая засранка, будешь сама делать себе макияж, — «угрожающе» кричит она, а я хмыкаю. Теперь меня таким не напугаешь.
Смотрю безразлично в окно такси и набираю его номер. Нет ответа. Машина проезжает мимо района Беверли, и внутри что-то щелкает.
— Остановите здесь, пожалуйста! — кричу удивленному водителю, даю несколько купюр и выбегаю из автомобиля.
Быстро шагаю в Парк Рандл, моля Бога, чтобы я не ошиблась, и Син был там. В прошлый раз он приехал именно сюда: тогда я увидела в нем уязвимого простого парня на берегу реки, в которой купался лунный свет.
Выхожу на открытую местность. Ноги утопают в песке. Сбрасываю мокасины и беру их в руки. Сначала кажется, что на том месте никого нет. Одинокий пустынный пляж… Затем замечаю тлеющий уголек и облегченно выдыхаю. Нашла. Но с каждым шагом вся решимость, радость пропадает, оставляя липкое неприятное предчувствие чего-то… плохого, неизбежного.
Син лежит, прикрыв глаза и раскинув широко руки — в одной из них тлеющая сигарета. Он всегда так делает, когда над чем-то задумывается. Наклоняюсь и заговорщицки шепчу:
— Вот ты где запрятался.
Эванс открывает глаза, а мой живот будто протыкают сотней лезвий. Что-то не так… его ледяной взгляд, выражение. Он молча смотрит и ничего не произносит. Сажусь рядом на песок, обхватывая коленки. Во рту совсем пересохло от волнения и страха, который сорвал замок и вырвался наружу, заполняя внутренности.
— Что-то… случилось? — разрезает мой слабый голос тишину. Кошусь на все еще неподвижного парня, лежащего в той же позе, и чуть громче добавляю: — Син?
Он немного поворачивает голову и холодно бросает:
— Прилетел Купер.
— Прилетел? — удивленно переспрашиваю. Это очень неожиданно.
— Лейбл хочет подписать с нами контракт, — продолжает Эванс все так же равнодушно. Группе выпал такой шанс, а он в трауре.
— Тогда я не понимаю, почему ты лежишь тут, а парни молчат, как партизаны, — неуверенно произношу, глядя в его сапфировые глаза, которые сейчас ничего не выражают, и это загоняет в угол. Я не понимаю…
— Потому что они готовы раскручивать только мужскую рок-группу, Джи.
Трудно сейчас описать эмоции, отражающиеся на моем лице. Син будто просыпается и садится рядом, выпрямляя спину. Так странно… Я чувствую — это конец, но почему-то хватаюсь за надежду и жду чуда.
— Ты… согласился? — голос надламывается. Я из последних сил сдерживаюсь, чтобы слезы не хлынули из глаз. Сложно, мне чертовски сложно удержать тот груз, который мешает полноценно вздохнуть. В груди невероятная тяжесть.
— Пока еще нет, — слабо улыбаюсь, слыша его ответ.
— Пока еще, — повторяю и поднимаюсь на ватные ноги, слегка пошатываясь из-за переизбытка эмоций.
— Джи…
Предатель.
— Я домой… завтра выпускной, — пячусь, глядя с болью в его глаза. Теперь там видно ответ. Я все понимаю без слов: он не смог сказать, что выбрал не меня. Я проиграла.
— Я отвезу тебя.
Син быстро встает, но я тихо бормочу дрожащими губами:
— Не надо…
— Я отвезу, — безапелляционно произносит он и проходит мимо, а я вся сжимаюсь.
Хочу обхватить себя руками и заплакать или упасть и лежать на холодном песке в свете такой же равнодушной луны. Но я шагаю на слабых ногах следом за ним, сажусь на байк, обнимаю крепкое теплое тело руками и прижимаюсь к широкой спине, ловя потоки ночного свежего воздуха. Либо от ветра, либо от чувств, лицо становится мокрым, а пальцы сильнее впиваются в его футболку. Нет-нет-нет… Я повторяю это как заклинание, будто отрицание ситуации поможет осознать тот факт, что мы расстаемся.
Я даже не замечаю, как мы подъезжаем к моему дому: только тишина и его аромат возвращают в жестокую реальность. Слезаю с кавасаки, собираясь
