И сразу же мир, заполненный кровью и болезнями, опасностями и острыми запахами, страхом и голодом, холодом и отчаянием, отравленный и больной мир, в котором мы жили долгое время, куда-то исчез. Мокасин все еще стоял возле кофеварки, я сделал жест, чтобы он взял себе кресло; он слегка кивнул мне в знак благодарности. Первая увертюра завершилась.
Мы посмотрели друг на друга; никто не сказал ни единого слова; выпили водки. Затем началась вторая увертюра. Однако наше приподнятое настроение вскоре улетучилось; мы все явственно услышали свист летящего крупнокалиберного снаряда, которыми русские в последнее время обстреливали город. Во время адажио мы попытались поймать взглядом этот снаряд. В течение почти 20 секунд мы могли слышать все нараставший свист, как в неком демоническом крещендо; однако он пролетел выше нас и разорвался в стороне. Дом тряхнуло; задрожали кофейные чашки; мы сделали по большому глотку водки.
Через 3 минуты прозвучал свист очередного снаряда, на этот раз он разорвался несколько ближе. Мы вновь посмотрели друг на друга. Пора было спускаться в подвал. Завершилась вторая увертюра.
Идти или не идти? В середине третьей увертюры послышался свист еще одного снаряда, и я спросил Мокасина:
– Пойдем вниз?
Он глянул на меня:
– В этом нет необходимости! Ваше здоровье!
Все выпили, и Мокасин вновь наполнил наши стаканы водкой. Скерцо закончилось.
Регау сказал:
– Теперь наступает кульминация. Многоголосье труб в четвертой увертюре. Вероятно, это и есть «музыка небес».
– Мы ее вскоре опять услышим, – сказал Мокасин.
Регау внезапно обернулся ко мне:
– Мы не можем сейчас уйти. Мы должны услышать это.
По выражению моего лица он понял, что я согласен.
Началась четвертая увертюра, и через мгновение мы услышали сонм ангелов и их хвалы Творцу. Когда увертюра закончилась, мы отправились в бомбоубежище. В коридоре мы увидели десять французских военнопленных. У нас в госпитале уже работал один француз – ранее он был помощником садовника в Хейлигенбейле, а когда тот покинул город, пришел к нам. Теперь он привел к нам еще и своих товарищей – их охранники сбежали, но они не хотели оставаться без дела.
Я произнес короткую речь и сказал им, что они могут остаться вместе с нами, что к ним будут относиться как к немцам и их будут кормить точно так же, как и всех остальных, если они будут ухаживать за ранеными. С их стороны выступил молодой маркиз из Бретани. Он похвалил меня за мой французский и спросил, где я его выучил. Когда я сказал ему, что в течение нескольких семестров учился в Сорбонне, он рассмеялся. Между танками, надвигавшимися на нас с востока, и берегом залива Фришес-Гафф, в последних очагах сопротивления, еще остававшихся в окруженном «котле», в которых гибли вчерашние победители, а вчерашние заключенные завтра должны были стать победителями, это, вероятно, был последний случай, когда вместе смеялись представители двух наций.
Последний раз я был в Париже в 1940 году, через несколько дней после того, как его заняли немецкие войска. Из офицеров нашей дивизии я только один знал город, и они попросили меня устроить им экскурсию. Улицы были пустынными; только из одной трубы вился дымок; чудесный голубой туман, которым в мирное время город был так уютно разукрашен, совершенно исчез.
Мы подошли к Триумфальной арке. Огонь над Могилой Неизвестного Солдата был вновь зажжен всего несколько часов назад; на плите со знаменитой надписью «Здесь покоится французский солдат, погибший за Родину» лежали нарциссы.
Офицеры приложили руки к козырькам, а командир инженерной роты – он воевал под Верденом в чине лейтенанта – положил на камень букет фиалок. Они легли на слово «Родина». Две француженки, одетые во все черное, которые сидели на скамейке рядом с памятником, поднялись со своих мест, а мы, слегка смущенные, отдали честь. Женщины выразили нам благодарность.
Памятник Неизвестному Солдату олицетворяет собой Европу времен Первой мировой войны. Вторая мировая война не оставила после себя такого символа – хотя в известном смысле им можно считать объединенную Европу.
Маркиз следил за погрузкой раненых в машины скорой помощи во время коротких пауз между интенсивными обстрелами – пауз, которые становились все короче и короче, так что под конец у нас была возможность грузить раненых только по ночам. Один за другим все пять имевшихся у нас автобусов были повреждены артиллерийским огнем. Теперь русские находились от нас всего в двух с половиной километрах.
Однажды после полудня в наш подвал спустился один старший сержант и спросил нас, не можем ли мы дать ему хоть немного еды. К счастью, с запасами еды у нас все было в порядке. У него было неимоверное количество наград. Я спросил его, в какой части он служит.
– Пехотная учебная школа.
Регау и я в изумлении переглянулись.
– Что? Подобного рода части все еще существуют? Кто твой командир?
Старший сержант глянул на нас обескураженно. Очевидно, этот вопрос его смутил. Что-то здесь было не так. Я предложил ему присаживаться.
– Давай выпей водки. Ты должен мне рассказать, что случилось. Мы здесь все просто врачи. Никто не собирается тебя выдавать. Итак, кому ты подчиняешься?
Он мрачно глянул на меня и кратко ответил:
– Я не настолько глуп, чтобы подчиняться кому-то одному в такое время. Я просто служу в армии.
– Что ты здесь делаешь?
– Я? Я воюю. Вокруг полно русских. Никто не может обвинить меня в том, что я бежал от них.
– Сколько с тобой человек?
– Тридцать; и все инструкторы; все опытные сержанты.
Я предложил ему остаться вместе с нами. У нас было одно свободное бомбоубежище, хотя и расположенное несколько в стороне, он там мог укрыться вместе со своими людьми. Если придут русские, на территории госпиталя не должно быть ни одного вооруженного бойца; было хорошо известно, что это может закончиться весьма плачевно.
Мы наняли на службу пехотную учебную школу, как другие нанимают труппу артистов. Хотя в определенном смысле они и были артистами – мастера ближнего боя, отлично вооруженные, с ними не могло сравниться ни одно пехотное подразделение русских.
В те дни было не так-то просто пересечь двор. Для начала надо было тщательно обследовать все окрестности с верхних ступенек лестницы.
Однажды там стоял Регау; он был одет в белый халат, а в руке держал молоточек, который обычно используют в своей практике невропатологи. Как раз в это время по двору проходил Мокасин, и когда он увидел Регау, то спросил:
– Мы собираемся отсюда уходить? Или мы здесь остаемся до самого конца?
В последующие нескольких дней русские подошли к окраинам города, и в течение дня на территорию завода пытались проникнуть отдельные группы русской пехоты. В сумерках наши друзья из учебной школы вытесняли их обратно, причем так умело, что сами не понесли никаких потерь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
