по заслугам.”
•••
В кабинете, расположенном в центре Лиссабона, за столом в дальнем конце комнаты, рядом с консульством Рейха, сидел человек и что-то писал в блокноте. Он поднял голову, все еще держа ручку в правой руке, и заметил, что напротив него сидит женщина.
Она была одета в убогое платье, нуждалась в горячей еде, ванне и хорошем сне. Хотя она была достаточно хороша собой-под всем этим-с длинными ногами и поразительными голубыми глазами. Мужчина вернулся к своей работе.
Через несколько мгновений старший чиновник перестал писать. Он посмотрел прямо на женщину. Это был коренастый мужчина с жестким, скептическим взглядом.
“А тебя как зовут?- сказал он.
“Марлиз Марэ, - ответила женщина.
“Я заместитель генерального консула Шефер.”
Женщина не верила, что Шефер был консулом. А ты кто такой? - подумала она. Абвер? СД? Гестапо? Что-то грязное, это точно.
“Я нахожусь в необычной ситуации, - продолжал Шефер. "Весь день мы имеем дело с евреями, дегенератами и преступниками, которые пытаются избежать правосудия в Рейхе, приезжая сюда, в Лиссабон, и загрязняя улицы, пока они ждут способа уйти. Но вот очаровательная молодая женщина, идущая в другую сторону. Она не ищет ничего, кроме шанса попасть на оккупированные территории Рейха.”
- Совершенно верно, заместитель консула. Я хочу исполнить свой долг.”
Шефер пожал плечами. “Эта фотография. Женщина на ней - это явно вы сами. Человек, рядом с которым вы находитесь, - это Йоханнес Ван Ренсбург, лидер Оссевабрандвага?”
- Да, это Ван Ренсбург, - сказала она.
Шефер кивнул. Он снова посмотрел женщине в глаза, не сводя с нее пристального взгляда. - Вот два письма. На одной стоит подпись Ван Ренсбурга. Другая, судя по всему, написана старшим обер-офицером по фамилии Форстер его же почерком. Должен ли я верить, что они подлинные?”
“Да, сэр, я восхищаюсь этими двумя людьми.”
- Англичане сошли с ума, - сказал Шефер. - Почему заключенные вообще пишут письма?”
- Они слабы. Вот почему они проиграют, - ответила она.
Шефер откинулся на спинку стула и положил ноги на стол. Он собирался поиграть с ней в кошки-мышки. Она почувствовала отвращение к его доминированию, жестокой ухмылке, которая расползалась по его лицу. Ей хотелось свернуть ему шею.
Она должна была забыть эти мысли. Они принадлежали Шафран Кортни, но ее звали Марлиз Марэ. Ее жизнь может зависеть от того, насколько хорошо она сыграет эту роль.
“Откуда ты знаешь Ван Ренсбурга?”
Шафран старалась держаться как можно ближе к правде. “Я не знаю. Мы никогда не встречались до той ночи. Но я думаю, что он замечательный человек, который понимает, что нужно нашей стране и почему она никогда не сможет добиться успеха, пока черные и евреи имеют хоть какое-то право голоса. Я слышал, что он собирается на вечеринку в Туккис, поэтому попросила друга взять меня с собой в качестве гостя. Я хотела поздороваться с доктором Ван Ренсбургом, но был слишком напуган, чтобы сделать это. Потом я сказала себе, что не надо быть такой глупой, и подошла к нему. Мы немного поговорили, а потом появился мужчина. Он фотографировал всех гостей. Он взял этого одного из нас.”
- Такки, да? Это прозвище для Университета Претории, если я не ошибаюсь.”
“Совершенно верно.”
“Вы случайно не студентка?”
“Нет . . . Я должна была быть там, но не могла пойти.”
- Почему нет?”
- Потому что мой отец потерял все свои деньги. Грязные евреи забрали его бизнес, все до последнего пенни. Мы потеряли наш дом, нашу машину . . . всё.”
“Это дело вашего отца, - продолжал он, - что это было?”
- Школьная экипировка в Йобурге. Форма для всех богатых детей, которые ходят в частные школы.”
“И вы жили в Йоханнесбурге?”
“Да.”
- Когда вокруг тебя другие африканеры—твоя семья, соседи и так далее?”
“Да.”
“Так почему же я слышу отчетливые английские нотки в вашем голосе?”
Шафран ожидала, что кто-нибудь задаст ей этот вопрос, хотя и не раньше, чем она доберется до Фландрии или Голландии. Она была готова. - Мой отец послал меня в Редин - вы слышали об этом?”
“Нет. Наверное, это модная частная школа.”
- Это колледж для английских благородных дам. В течение многих лет мой отец служил матерям, которые посылали своих дочерей в Редин. Он мечтал, что если будет работать достаточно усердно, то сможет отправить туда собственную дочь. Он считал, что голландцев и англичан можно примирить. Он хотел, чтобы у его девушки было все самое лучшее, что могут предложить англичане, чтобы она стала такой же хорошей, как они.”
“Мы, немцы, уже лучше их обоих, - усмехнулся Шефер.
Шафран печально покачала головой. - Папа просто старался изо всех сил. И после того, как он проработал свои пальцы до костей в течение многих лет, он заработал достаточно, чтобы отправить меня туда, и научился вести себя и говорить "как леди" —он всегда говорил это так, по-английски. И я старалась изо всех сил, потому что знала, как много это значит для папы. Я старалась говорить как леди . . . и это не имело никакого значения. Девочки смотрели на меня свысока. Я была дочерью лавочника. "Грязный бур" - так они меня называли. А потом мой отец потерял все, и мне пришлось уехать на последнем курсе, потому что он не мог платить по счетам. Они не позволили мне остаться на выпускные экзамены. Так что да, я осталась с этим напоминанием о моем прошлом в том, как я говорю. Но поверьте мне: Я ненавижу англичан еще больше, потому что они отняли у меня мой собственный голос.”
“Я сочувствую Вам, фройляйн Марэ, - сказал Шефер. “Как ваш отец потерял свой бизнес?”
- Я же сказал вам, что евреи забрали его у него.”
- Какие евреи? Как?”
Шафран покачала головой, словно пытаясь избавиться от горьких, унизительных воспоминаний. - Мой отец хотел расширить свой бизнес. Он планировал купить магазин рядом с нашим в Йобурге и собрать их в один большой магазин. И он хотел открыть еще один филиал в Кейптауне. Так, в 1938 году он занял деньги у еврейского бизнесмена по фамилии Соломон. Он купил магазин
