Читаем без скачивания Гражданин начальник - Виктор Пронин

– Все остается в силе. И даже более того.

– Я уже собралась. Тут родители пришли, сейчас пробегусь по магазинам и... Хлеба куплю, молока... И все.

– Света, я очень тебя прошу – не тяни!

– Будь спок! – И она положила трубку.

Горькое чувство охватило Андрея. Он прощался. С домом, с матерью, со Светой, прощался с самим собой. Он знал, что завтра его не будет, не будет того, кем был сегодня. И заранее разрывал отношения с собой сегодняшним. Искоса поглядывая за спину, видел в дверях мать – она наблюдала за ним, не говоря ни слова.

– Послушай, – спросил Андрей, – помнишь, у меня был тубус для чертежей? Толстая такая черная труба, а сбоку ручка?

– Посмотри на антресолях... Там твои рисунки лежат. Я как-то собрала их, все свернула, в эту трубу и засунула.

Андрей приставил кухонную табуретку, забрался на нее и через минуту спрыгнул на пол, держа в руках тубус. Когда-то он ходил в изостудию, рисовал кувшины, пластмассовые овощи, и Андрей был потрясен, подавлен, когда натурщица, раздевшись донага, спокойно поднялась на подставку. Студийцы тоже были в легком шоке, расходились, возбужденно разговаривая о чем-то постороннем – это были молодые ребята, вчерашние школьники, и многие из них вообще впервые видели голую женщину. Все это вспомнилось Андрею, когда он освобождал тубус от старых чертежей. Мельком пролистнув их, нашел и ту девушку – на ней задержал взгляд чуть подольше. Завернув рисунки в газету, сунул за шкаф. А вот тубус осмотрел внимательнее, проверил замочек, хорошо ли укреплена ручка, плотно ли прилегает крышка. Все действовало, все было в порядке, а то, что тубус оказался исцарапанным, в разноцветных пятнах, оставшихся со времен художественной студии, не смущало.

– Уж никак снова решил заняться рисованием?

– К тому идет, – усмехнулся Андрей.

– А что, у тебя неплохо получалось. – Мать поняла ответ сына – на этот раз совсем не для рисования понадобился тубус.

Не сразу, далеко не сразу согласился Халандовский на встречу с корреспондентом. Кряхтел, стонал, но в конце концов Пафнутьев уломал его, пообещав вести себя пристойно и лишних вопросов не задавать. Потому-то Халандовский встретил Пафнутьева и Фырнина с некоторой настороженностью. Он обреченно взглянул на них, хотел что-то сказать, но не сказал, лишь смутно улыбнулся, махнул рукой в сторону комнатных тапочек. Попытку Пафнутьева извлечь что-то глухо звякнувшее он пресек – просто взял чемоданчик у того из рук и поставил в угол. И тут же подхватил гостей под локти, повел их по коридору в комнату. Прекрасно знал Халандовский, что осталось в чемоданчике. Едва лишь взглянув на Пафнутьева, сразу понял – с водкой явился. Но, представляя, как она ему досталась, великодушно пренебрег бутылкой.

Фырнин вошел в комнату, с любопытством осмотрелся. И многое его здесь не то чтобы удивило, он знал, к кому пришел, многое озадачивало. Ему приходилось бывать в квартирах, где дорогие вещи были в центре существования хозяев, казалось, хозяева жили при них в качестве музейных служителей – чтобы смахивать пыль, обслуживать и показывать посетителям видеомагнитофоны, телевизоры, наборы фужеров с золотыми нашлепками и прочую дребедень. В квартире Халандовского все это присутствовало, но как-то естественно, вроде иначе и быть не могло. На видеомагнитофоне стояла пепельница, и в ней дымилась сигарета. Японский телевизор был засунут в угол, заставлен какой-то вазой с подвядшими цветами, причем экран чем-то запачкан, а роскошные фужеры, место которых только за толстыми стеклянными дверцами, стояли на журнальном столике и словно ждали, когда их возьмут в руки, ощутят их тяжесть, посверкивающие грани насечки.

– Садись, Паша, – сказал Аркаша, – и вы тоже присаживайтесь, – он показал Фырнину на кресло. Халандовский не сделал даже попытки включить диковинный телевизор, похвастаться каким-то фильмом, он и не вспомнил об этих игрушках. Но зато, открыв какую-то дверцу в шкафу, вынул запотевшую бутылку «Смирновской», украшенную царскими гербами, наклейками и капельками влаги на боку.

– Ого! – сказал Пафнутьев, подхватив бутылку и тут же принявшись ее рассматривать.

– Круто, – обронил Фырнин, оживившись.

– Ребята подарили, – безутешно произнес Аркаша. – Если по-вашему, это взятка. – Поднявшись с кресла, он задернул плотные шторы, отгородившись от слепящего солнца, и в комнате сразу установился приятный полумрак.

– От такой взятки и я бы не отказался, – сказал Пафнутьев без всякой задней мысли, просто, чтобы поддержать разговор, но Халандовский понял по-своему, он все понимал по-своему, причем каждый раз оказывалось, что понимал правильно. Произнесенное слово у него начинало работать, едва только он проговаривал его.

– Подарю, – кивнул Халандовский.

И Пафнутьев понял – никакие силы морали и закона уже не спасут его, он уйдет отсюда с бутылкой «Смирновской». Пафнутьев и сопротивляться не стал. А хозяин тем временем все с той же неспешностью принес из холодильника уже нарезанную рыбу. Пафнутьев не знал даже, как она называется – копченая, полупрозрачная, без костей, и шел от нее запах, способный перебить все человеческие убеждения, все статьи Уголовного кодекса, да и гражданского тоже. Потом Халандовский на глазах гостей порезал крупные красные помидоры, не стараясь сделать кусочки изысканнее – они были крупными, на срезе сахаристыми, и в свете низкого закатного солнца, бросившего сквозь шторы щедрый свой луч на столик, помидорные кусочки вспыхнули, будто в каждом загорелась маленькая электрическая лампочка.

– Вы какие рюмки предпочитаете? – спросил он у Фырнина, раскрыв стеклянную дверцу стенки. Тот помолчал, пытаясь понять вопрос, а ответить так и не успел. – Я так и думал, – одобрительно кивнул Халандовский. – Будем пить из профессиональных.

– Это каких? – радостно изумился Фырнин.

– А вот из этих, – на столе будто сами по себе возникли граненые хрустальные стопки, граммов по сто емкостью. – Недавно был в гостях. Хорошие ребята... И спеть могут, и сплясать, и власть умеючи ругают... – Халандовский ушел на кухню, продолжая неторопливый свой рассказ, вернулся, и, таким образом, гости услышали только окончание истории. – Наливают мне, а в рюмке... Ну, не больше чайной ложки... Я выпил, как порядочный, чтоб хозяев не огорчать, а потом долго всматривался в стопку – не то было что-то в ней, не то не было...

– Так и ушел трезвый?

– Нет, пришлось слукавить... Хозяйка петь взялась, все ей внимание уделили, хозяин принялся гитару в порядок приводить, а я тем временем – вроде бы дурак глупый и ничего не соображаю – выливаю полбутылки водки в стакан для воды, подкрашиваю компотом... Песни веселые слушаю, а сам из стакана прихлебываю... Прекрасный получился вечер. – Тяжело опустившись в кресло, Халандовский наполнил рюмки, поднял свою в приветственном жесте и молча выпил. Пафнутьеву и Фырнину не оставалось ничего, как последовать его примеру. Водка от всех прочих отличалась тем, что пахла не ацетоном, не самогоном, хотя и самогон может пахнуть обворожительно, нет, она пахла водкой, от чего Пафнутьев отвык давно и даже не представлял себе, каков у нее настоящий запах. – Как напиток? – спросил Халандовский, он все-таки знал цену своему столу и хотел чуть-чуть признания.

– Что тебе сказать, Аркаша... Вот так живешь, за кем-то бегаешь, кого-то ловишь... И постепенно теряешь ощущение настоящей жизни, забываешь даже, как она пахнет, как выглядит, забываешь, какой у настоящей жизни вкус, цвет... А пахнет она, оказывается, вовсе не хлоркой из следственного изолятора, не конфискованным самогонным аппаратом... Вот ты и напомнил, как настоящая жизнь пахнет, какой у нее вкус, какова крепость...

– Такие напитки – это счастливейшие вехи в нашей жизни, – добавил Фырнин.

Халандовский кивнул. Он был удовлетворен ответом.

И в благодарность за хорошие слова снова наполнил стопки. Белая рубашка на его груди была распахнута, рукава подкатаны, от уха по шее тихонько пробирался ручеек пота, но Халандовский не замечал его. Он снова поднял стопку и как-то безутешно выпил. Прислушиваясь к себе и убедившись, что водка попала, куда ей и следовало, подцепил на вилку сразу два ломтя рыбы, сунул в рот. Пафнутьев не мог не восхищаться той убежденностью в каждом жесте, которая исходила от хозяина.

– Говори, Паша, – сказал Халандовский. – Мы здесь одни.

– Голдобов богат?

– Да.

– Очень? – спросил Фырнин.

– Да. Ведь мы на «ты», правильно? Я так и думал... Ты хочешь спросить – законные ли его богатства... Отвечаю – нет. С твоей точки зрения. А с моей – вполне законны.

– Хорошая рыба, – сказал Пафнутьев. – Как она называется?

– Осетрина холодного копчения. Сейчас еще нарежу... – Халандовский поднялся и, не обращая внимания на протестующие крики Пафнутьева, вышел на кухню. Вернулся он с деревянной подставкой, на которой лежал початый балык. Плотно усевшись в низкое кресло, нарезал несколько кусков балыка. – Уж коли не знаешь, как она называется, ты должен хорошо ее запомнить... Эта закуска всем хороша, но есть у нее и большой недостаток.