Руководители Союза писателей Алексей Сурков, Константин Симонов и Николай Тихонов 29 мая 1953 года отправили Хрущеву послание, в котором резко возражали против фадеевских идей, его «неверной панической оценки состояния литературы и неполадок в руководстве ею»:
«А. А. Фадеев фактически отошел от повседневного руководства Союзом писателей, что создавало ненормальную обстановку… Мы считаем, что в интересах самого А. А. Фадеева и для того, чтобы наконец наладилась нормальная работа Союза писателей, следует удовлетворить желание тов. Фадеева — работать только над своим романом и освободить его от обязанностей генерального секретаря Союза писателей».
Фадеев не ожидал этого от товарищей-писателей. Он хотел, чтобы ему продлили отпуск, оставили при должности, но не заставляли приходить на работу. Но товарищи быстро уловили, что после смерти Сталина отношение к Фадееву изменилось, и спешили, устранив его, поделить власть. Фадеев продолжал отправлять Хрущеву и другим руководителям партии и правительства обширные записки со своими предложениями о реорганизации системы управления литературой и искусством. По инерции его записки докладывались Никите Сергеевичу, но вызывали, скорее, неудовольствие и раздражение.
В 1955 году должность генерального секретаря в Союзе писателей ликвидировали (поскольку в партии отменили пост генсека). Фадеев перестал был писательским министром. На XX съезде партии Шолохов, давно ожидавший этого момента, свел счеты с Александром Александровичем:
— Фадеев оказался достаточно властолюбивым генсеком и не захотел считаться в работе с принципом коллегиальности. Остальным секретарям работать с ним стало невозможно. Общими и дружными усилиями мы похитили у Фадеева пятнадцать лучших творческих лет его жизни, а в результате мы не имеем ни генсека, ни писателя. Некогда ему было заниматься такими «пустяками», как писание книг… Если к таким литературным руководителям, как Фадеев или Сурков, никто из их товарищей по профессии за решением творческих вопросов не ходил, не ходит и ходить не собирается, то, спрашивается, зачем же нам такие руководители нужны?
Твардовский записал в дневнике 7 июля 1955 года: «Фадеев то и дело задремывает на заседании. В машине — „А вот на XX съезде нас с тобой уже не изберут, и будет нам полегче (пить?)“. Это он в первый раз так о себе, о такой возможности».
На XX съезде партии Фадеева избрали уже не членом ЦК, а всего лишь кандидатом.
Корней Чуковский писал: «Он был не создан для неудачничества, он так привык к роли вождя, решителя писательских судеб — что положение отставного литературного маршала для него было лютым мучением».
Но ведь после смерти Сталина в опале оказался не только Фадеев, но и, скажем, Константин Симонов, который был его заместителем в Союзе писателей и главным редактором «Литературной газеты». Но Симонов пережил потерю должности, опалу, стал много писать, обрел новую славу, не менее громкую. А Фадеев ничего не написал и застрелился. Спился? Говорят, что алкоголизм — самый медленный путь самоубийства. Фадеев вспоминал, что впервые приложился к самогону, когда был в партизанском отряде на Дальнем Востоке. Не хотел отставать от взрослых и крепких мужиков.
Засесть за новую работу Фадеев не мог и не хотел. Строил планы. Но ничего так и не сделал. Отвык от писательского труда. И не мог себя пересилить. Он больше никому не был нужен. Сознавая это, Фадеев впал в депрессию. С годами он стал искать спасения от всех проблем в водке и в общении с женщинами. В последнее время — только в водке.
У Фадеева было гипнотическое обаяние. В него влюблялось большое количество женщин, что не удивительно — красивый, высокий, статный мужчина с седой головой. Его первой женой была писательница Валерия Герасимова. Они прожили семь лет, но, что называется, не сошлись характерами. В браке с актрисой МХАТа Ангелиной Степановой ему не хватало душевной теплоты. Мешал ее слишком сильный характер.
Весной 1942 года у него начался роман с поэтессой Маргаритой Алигер. Оба чувствовали себя одинокими и сошлись. Роман этот был скоротечным. Алигер родила от Фадеева дочь — Марию. Совсем молодой Мария покончила с собой.
Валерия Герасимова справедливо писала, что внешние обстоятельства не должны были привести его к самоубийству. Несмотря на опалу, у него оставались «литературная известность, дача, квартира, жена, любовница, охота, рыбалка…».
К роковому выстрелу привели другие причины.
Фадеев был человеком одиноким, закрытым для других. В последние месяцы перед смертью он не пил. У него развилась тяжелая депрессия. Первые проявления душевной болезни обнаружились у него довольно рано. Ему и тридцати не было, когда у него случилась, как он сам выразился, «неврастения в очень острой форме». В1945 году Фадеев уже подумывал о самоубийстве. Зашли к нему в комнату, а он пишет прощальную записку, и на столе лежит наган.
Самоубийство его дочери, похоже, лишь подтверждает генетический характер фадеевского недуга. Он был душевно больным человеком, нуждался в психиатрическом лечении. Но медицина того времени не могла оказать ему такой помощи. Лекарства, способные влиять на биохимические процессы в головном мозге, уже появились на Западе, но еще не дошли даже до лечебно-санитарного управления Кремля. В момент острой депрессии Фадеев лег на диван, обложился подушками и выстрелил прямо в сердце из револьвера системы «наган»…
Оглядываясь назад, можно сказать, что было что-то символическое: первое поручение Фурцевой — разобраться с самоубийством Фадеева. Может быть, она впервые столкнулась с этой ситуацией: волевой, твердый по характеру человек с большим политическим опытом не в силах справиться с навалившимися на него проблемами и решает уйти из жизни. Через пять лет Екатерина Алексеевна сама окажется в такой ситуации.
Корней Чуковский записал в дневнике: «13 мая. Воскресенье. Застрелился Фадеев. Мне очень жаль милого А. А. — в нем — под всеми наслоениями чувствовался русский самородок, большой человек, но боже, что это были за наслоения! Вся брехня Сталинской эпохи, все ее идиотские зверства, весь ее страшный бюрократизм, вся ее растленность и казенность находили в нем свое послушное орудие. Он — по существу добрый, человечный, любящий литературу „до слез умиления“, должен был вести весь литературный корабль самым гибельным и позорным путем — и пытался совместить человечность с гепеушничеством. Отсюда зигзаги его поведения, отсюда его замученная совесть в последние годы… Он совестливый, талантливый, чуткий — барахтался в жидкой зловонной грязи, заливая свою совесть вином».
Генетическая предрасположенность к той или иной болезни вовсе не означает ее неизбежности. В иных исторических обстоятельствах Фадеев мог бы прожить долгую и счастливую жизнь. Но все, чему он служил, оказалось фальшью. Когда Фадеев застрелился, Юрий Либединский с горечью заметил:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
