Он повернулся, увидел её лежащей в его постели и, улыбаясь, покачал головой.
– Не снится ли мне это? – прошептал он, усаживаясь рядом с нею.
Джон повернул кверху ее ладонь и запечатлел на ней несколько нежных поцелуев.
– Вы уверены, Лилли? – вновь прошептал он. – Я хотел, чтобы у вас было достаточно времени…
– Я уверена, – храбро ответила она.
Он улегся в постель рядом с нею, и она сама потянулась к нему и обвила его руками. Задрожав, он с глухим стоном прижал ее к себе, и они некоторое время тихо лежали в объятиях друг друга. Он гладил ее волосы и целовал лицо. Потом провел рукой по нежной, гладкой коже ее рук и по обнаженной спине, и Лилли плотнее прильнула к нему, боясь, что если этого не сделает, то передумает и убежит в свою комнату.
Когда Джон взял ее, мягко и нежно, это было совсем иначе, чем с Робертом Хатауэем, и она удивилась, почему так боялась этого. Он был мягок и внимателен, и она понимала, что это значило для него очень много, хотя для нее – меньше чем ничего. Это ее обязанность, не переставала говорить она себе. Часть сделки, в результате которой она стала госпожой Джон Портер Адамс, потому что, видит Бог, она, грешная изгнанница, мало что могла предложить ему, кроме своего тела.
Медовый месяц прошел приятно. Они совершали длинные прогулки по округе или часами сидели у реки. Читали и вкусно обедали, всегда одни в столовой – единственные постояльцы хозяев. Вечером, накануне отъезда домой, Джон сказал Лилли, что хотел устроить прием, чтобы представить ее бостонскому свету.
– В конце концов, теперь вы связаны известными обязательствами с большинством из них, – добавил он, – и я не могу дождаться того момента, когда покажу вас всем этим старухам, целых тридцать лет пытавшимся женить меня на своих внучках и племянницах.
Были отпечатаны и вручены приглашения, и Лилли энергично взялась за приготовления. Перед свадьбой она уволила кухарку и горничных и наняла новых слуг, так как не хотела видеть в доме никого, кто напоминал бы ей о том времени, когда она была здесь всего лишь экономкой.
Она составила меню, которое должно было понравиться гостям. Разумеется, должно было быть и шампанское, и не меньше дюжины различных холодных блюд, так как вечер обещал быть очень сердечным. Она достала фамильное серебро Адамсов, велела начистить массивные подносы и канделябры и расставить в большой столовой столы для приема а-ля фуршет, наняла струнный квартет, для которого приготовила место в углу музыкального салона, и пригласила флориста, чтобы тот превратил весь дом в цветочную беседку. Поначалу она хотела выкроить время, чтобы съездить в Париж за новыми платьями – лучшее из того, что у нее было. А потом Джон открыл большой сейф в задней части одного из библиотечных шкафов и показал ей фамильные ценности – бриллианты и изумруды, рубины и сапфиры – и объявил, что все они теперь принадлежат ей.
Сказать, что бостонские леди были ошеломлены браком Джона Портера Адамса, было бы слишком мало.
– Но кто же она? – спрашивали они друг друга за чашкой чая. – Говорят, что она иностранка. Он, должно быть, встретил ее во время своих путешествий, потому что в городе ее никогда никто не видел.
И все они обратной почтой прислали подтверждения в ответ на разосланные приглашения, с трудом сдерживая любопытство в ожидании приема.
Ликовавшая Лилли справедливо думала, что дом выглядит, как самая смелая мечта, когда обходила все комнаты, чтобы не допустить никаких просчетов. Когда все было готово, Джон налил в бокалы шампанского.
– За мою жену, красивейшую женщину в Бостоне, – торжественно провозгласил он.
– За самого безупречного мужчину в Бостоне, – ответила Лилли, улыбаясь мужу; она действительно так думала.
С улицы донесся стук колес экипажа, и Лилли взволнованно взглянула на мужа.
– О! Они уже здесь! – воскликнула она.
Джон рассмеялся, увидев, как она заспешила на верхнюю площадку лестницы встречать гостей. Она выглядела такой юной и очаровательной в плотно облегавшем ее голубом шелке и в пышной кремовой юбке! В волосах у нее были цветы, а в ушах сверкали бриллиантами и сапфирами серьги, которых он не видел с той поры, когда еще была жива его мать.
Нанятый лакей открыл дверь, и озадаченная Лилли увидела, как он поднимается по лестнице с серебряным подносом для писем, на котором лежит визитная карточка.
– Госпожа Браттл Уайт свидетельствует свое почтение, мэм, – сказал лакей.
Лилли схватила с подноса карточку и прочла. С ее лица исчезло выражение радостного возбуждения, и она молча передала ее мужу.
– «Госпожа Браттл Уайт сожалеет, что из-за непредвиденных обстоятельств не может присутствовать сегодня на приеме», – прочел вслух Джон. – Не расстраивайся, Лилли, – утешая жену, проговорил он. – Старуха, вероятно, подхватила летнюю простуду. В конце концов, ей, как ты знаешь, уже за семьдесят.
Тут же подъехал еще один экипаж, и лакей снова принес им карточку. На ней было написано то же самое.
– «Госпожа Джеймс Адамс сожалеет…» – читал озадаченный Джон. – Но это же моя тетка! – воскликнул он. – Она многие годы ждала моей свадьбы. Ничто не могло бы помешать ей увидеть мою жену. Что происходит? Уж не охватила ли Бостон какая-нибудь эпидемия!
Одна за другой перед подъездом дома останавливались кареты, но ни одного гостя не было, а были одни лишь визитные карточки приглашенных с написанным от руки одним и тем же словом: «сожалеет».
Лакеи бесстрастно продолжали ждать гостей на лестнице, а швейцар расхаживал по вестибюлю. Играла музыка, а шампанское и закуска во всем своем дорого стоившем великолепии томились в столовой.
Лилли выпрямила спину и стала словно бы выше. Подняв подбородок и призвав на помощь все свое достоинство, она поднялась по лестнице в свою комнату. Там она постояла у окна, глядя на вереницу шикарных карет, двигавшихся вверх по Маунт-Вернон-стрит. С каждой из них сходил кучер, который поднимался на крыльцо, чтобы положить на серебряный поднос очередную карточку. «Ох уж эти «сожалеющие леди», – горько думала Лилли, догадываясь об истинной причине. Она через свой брак породнилась с каждой приличной бостонской семьей – и не была принята ни одной из них. Она понимала, что отныне в ее доме больше не будет приемов. Ни одного и никогда.
Джон узнал правду от своей тетки позднее, тем же вечером. Причиной всему была бывшая кухарка, теперь нанявшаяся к госпоже Браттл Уайт и выпустившая кота из мешка в тот самый день, на который был назначен прием.
– Она ирландка, такая же, как и я, – сказала она своей новой хозяйке. – И была у него экономкой. Она уволила всех нас, когда решила выйти за него замуж, чтобы занять соответствующее положение в свете. Она всегда корчила из себя аристократку. Никому не пришло бы в голову даже подумать, что она настоящая леди, а не такая же, как все мы, ирландская служанка.
