Читаем без скачивания Монстры - Стивен Джонс

Суондж мучительно пытался подавить тошноту.

— Через трещины в черепе они прекрасно видели, куда им ползти. А что до странного белого блеска в глазницах мертвецов, так это, видимо, была просто их блестящая чешуя.

На улице пять диких кошек безжалостно рвали на части мертвые тела, стремясь добраться до укрывшихся внутри трупов живых и, по-видимому, очень даже вкусных, по кошачьим меркам, ящериц. Еще две кошки убежали за дом делить ящерицу, которую им удалось-таки извлечь из мертвой плоти. Судя по звукам, раздававшимся в парке, все кошки в этот час были заняты одним и тем же благородным делом: охотились на мертвецов, осадивших дом.

Дорис пришла в себя и застонала:

— Сидней, Сидней…

Я поднялась к ней и помогла встать.

— Значит, Сидней все-таки застрелил его? — воскликнула она, увидев тело Чейзена на полу в холле. — Тут она заметила пистолет у меня в руке. — Или это вы застрелили его, мисс?

— Все — что я смогла, Дорис, — это разбить вазу. К счастью, мистер Суондж стреляет без промаха. Он убил эту тварь одним выстрелом.

Суондж бросил на меня сердитый взгляд, но потом смягчился и даже подмигнул:

— Не будьте слишком строги к себе, мисс Элис. Вы просто очень нервничали, поэтому у вас дрогнула рука. Я думаю, в других обстоятельствах вы бы вполне могли составить достойную конкуренцию какому-нибудь снайперу.

Ни одна газета не написала об этом происшествии. Я думаю, журналисты предпочли не сообщать о случившемся в Нотерхэме, чтобы не расстраивать читателей отвратительными и ужасными подробностями этого дела.

Утром в деревню прибыл отряд полиции и обосновался там на некоторое время. Потом приехали представители специальных служб, которые собрали потревоженные останки, точнее, их остатки и захоронили их повторно. Местные жители навели порядок на кладбище, викарий отслужил молебен и вновь освятил землю на погосте.

На животных Чейзена устроили облаву и поместили их в хороший зоопарк (не удалось поймать только одну змею да пару перламутровых кошек, которые скрылись от преследователей и, возможно, до сих пор бродят по бескрайним лесам и полям Кента, охотясь на зазевавшихся цыплят и овец). Несмотря на сверхъестественные способности пресмыкающихся, о которых говорилось в найденной мною книжке, прецедентов целостного заглатывания коров змеями в Англии до сих пор не зарегистрировано.

Хотя труп профессора изрядно пострадал от вторжения в него ящерицы и от моей пули, экспертам удалось установить, что мистер Чейзен умер от тяжелой черепно-мозговой травмы в результате удара по затылку, нанесенного тяжелым предметом, скорее всего жердью садовой изгороди. В убийстве, разумеется, сразу заподозрили Блетта. Через неделю полиция разыскала его в каком-то дешевом отеле в Плимуте. После ареста он сознался, что убил Чейзена спьяну, разозлившись на его постоянные выговоры за пренебрежение обязанностями: Блетт якобы плохо следил за животными и не успевал вовремя чинить ограду зверинца.

Увидев, что профессор мертв, Блетт испугался и второпях кое-как закопал тело прямо в парке, не принимая в расчет ни жару, ни непосредственное соседство с трупом целой стаи перламутровых кошек — как известно, охочих до всякой падали. В очередной раз набравшись как следует, Блетт решил, что причин для тревоги у него нет, и подался на побережье. У него вылетело из головы и то, что еще до ссоры с профессором и последовавшего за ней убийства он нарочно повредил все загородки и вольеры, — как он объяснил позднее, «просто назло и из принципа»; иных, более разумных доводов у него не нашлось. Он, видите ли, хотел, чтобы все эти редкие животные из зверинца профессора, на которых Чейзен проводил научные эксперименты или, того хуже, упражнялся в черной магии, обрели свободу. Пакости Блетта остались незамеченными и безнаказанными, потому что дворецкий Суондж в то время совсем не занимался зверинцем и к тому же регулярно наведывался в ближайший городок, где, по слухам, у него была подружка, владевшая небольшим отелем. Дальнейшая судьба Блетта была незавидной: он повесился в тюрьме.

О том, что произошло дальше, можно только догадываться. Слуги Чейзена решили, что он уехал на поезде (хотя, например, Суондж в этом сильно сомневался), а тело профессора между тем гнило в земле, приманивая аппетитными ароматами перламутровых кошек. Именно поэтому все они не хотели возвращаться в загон, а та кошка, которой удалось выбраться из вольера, забралась в дом (к тому времени труп профессора уже находился в кабинете). По-видимому, именно свежий трупный запах пробудил древние инстинкты и в ящерицах.

Ведь не зря эти животные участвовали в похоронных обрядах некоторых африканских племен. Профессор тщетно пытался узнать, в чем же именно заключалась священная миссия этих животных, — ему так и не удалось разгадать их страшную тайну.

Только несколько лет спустя мне в руки попалась книга о ритуальных практиках похоронных обрядов в Восточной Азии, в которой полстраницы было посвящено тем самым ящерицам, что пролило некоторый свет на их непонятное поведение в Нотерхэме. Я узнала, что ящериц специально тренируют забираться внутрь тел умерших и вычищать оттуда все внутренности, а затем исполнять так называемый танец смерти. Свидетелем именно этого действа стал несчастный Джим Гарди. «Танцорами смерти» были и те ползущие трупы, которых имели честь созерцать я, Дорис и Суондж. По-видимому, с точки зрения служителей древних азиатских культов, этот ритуал не был ни омерзительным, ни жестоким. И никому из индонезийцев уж точно не пришло бы в голову назвать его «отвратительным кривляньем», как говорилось в брошюрке, найденной мной в библиотеке Чейзена. Позволяя животным вселяться в тела умерших и созерцая «танец смерти», люди обретали веру в то, что человеческий дух, покинув тело, переселяется в земли вечной радости и блаженства, так что ему совсем нет дела до того, что происходит с бренной плотью, которую он покинул. Выбравшись на свободу, ящерицы тут же обнаружили труп Чейзена. Одна из них немедленно совершила над ним привычный обряд, в заключение которого доставила своего подопечного в самое тихое и темное место, какое смогла найти, — профессорский кабинет, втащив его туда через распахнутое окно (до этого ящерица без особого успеха пыталась проникнуть в приоткрытое окно моей спальни). Теперь и остальные ящерицы хотели выполнить свою ритуальную миссию и, обнаружив сельское кладбище, принялись за дело. Острый нюх не подвел их, и вскоре каждая из них нашла себе мертвеца по душе. Зачем все они приползли к дому? Вероятно, таков был сценарий похоронного ритуала, в соответствии с которым ящерицам полагалось после «танца смерти» ползти назад в свой храм. Они посчитали дом своим храмом. Бедные-бедные ящерицы! Ни одна из них не миновала клыков и когтей диких кошек (единственное исключение составила разве что та, которую я собственноручно пристрелила из пистолета).

По счастливой случайности все жители деревни в ту ночь были дома, так что шествие ящериц-мертвецов прошло незамеченным. Джим Гарди, стало быть, оказался единственным свидетелем этого, мягко говоря, незаурядного зрелища и, выписавшись из больницы, по крайней мере раз в месяц напивался за чужой счет в обмен на подробный рассказ о том, что он видел на кладбище в роковую ночь.

Дорис и Суондж давно женаты. Они таки купили тот самый отель в соседнем городке и каждый год присылают мне к Рождеству открытки. В семействе подрастают трое юных Суонджей и одна малютка Дорис.

В доме Чейзена расположился пансион благородных девиц. Библиотека профессора была продана на аукционе за довольно приличные деньги. Лично мне сумма показалась чрезмерной. Несмотря на то что в собрании Чейзена действительно была пара-тройка редких книг, как подсказывает мне опыт, библиотека в целом не представляла особой ценности.

А что до холма в океане, то его образ остался со мной на всю жизнь. Те двое незнакомцев, которые вместе со мной наблюдали за чудесными метаморфозами холма, выросшего над водной гладью, помогли мне пережить печали моего одинокого детства и повзрослеть быстро, окончательно и бесповоротно.

Как я уже говорила, холм постепенно начал погружаться в океан, пока окончательно не исчез из виду, словно скрылся за горизонтом. Вскоре после этого я видела и другие холмы в океане. Они были похожи на тот, первый. Все они были лазурного цвета, совсем как море, и плыли куда-то на ветру, словно легкие корабли. Но тогда я уже знала, что это всего лишь облака.

Разумеется, и мой холм, тот, самый первый, огромный и неподвижный, тоже был облаком, цвет которого оказался темнее, чем у остальных облаков, и слился с водной гладью. И этому облаку удалось заставить меня впервые усомниться в постигаемости и рациональном устройстве природы и поверить в то, что мироздание может в любой момент дать трещину и погрузиться в хаос.