По-видимому, здесь мы сталкиваемся с еще одним феноменом отечественного мировосприятия, тяготеющим к жестким правителям – Ивану Грозному или Иосифу Сталину. Историки ментальности ищут корни этого явления, в частности, в особенностях религиозного сознания. Издавна большую роль в нем играл Ветхий Завет, где Яхве – бог жестокого возмездия. За любое ослушание он обрушивал «мстительный меч в отмщение за Завет», карая народы тотальным уничтожением. Таким виделся «простецам» и истинный, подобно Ивану IV, царь, беспощадной грозностью своей спасающий всех от прегрешения. Похоже, что и сам Иван разделял это убеждение. Не случайно взгляд новейших исследователей на террор и опричнину, наподобие Страшного суда, устроенного земным наместником над своими грешными подданными, снял многие противоречия в понимании поведения палачей и жертв драматических событий [67; 356–410].
Впрочем, далеко не все были столь смелы в избираемых ролях-амплуа, как царь Иван. Да и сам первый венчанный государь, признававший выше себя лишь Бога [9; 292], испытывал, как известно, приступы опустошительного страха. В минуты раскаянья он ясно видел, что совершает ужасные проступки, за которые придется держать ответ перед Богом. Обратная сторона всякой власти – ответственность – томила многих монархов. Они, как никто, знали о тленности и слабости «божьих наместников». И если для интеллектуалов Средневековья и Нового времени столкновение в монархе человека и помазанника Божьего было предметом умозрительных размышлений, то для самих монархов – самой жизнью. Проблема разрешалась по-разному: покаянием, бегством в частную жизнь, слепым преклонением перед монаршим долгом, который, как нить Ариадны, выводил из самых затруднительных нравственных положений. В этих крайних исходах нередко отражались сердечные муки и душевные метания – плата за невыносимую тяжесть власти. Вот рука двадцатилетнего угасающего (жить осталось меньше двух месяцев), не совершившего ни великого, ни ужасного царя Федора Алексеевича с трудом выводит: «Грешный ЦФ» («Грешный Царь Федор») [57; 403]. И это тоже плата за власть, даровавшая ему столько надежд и заставляющая его, царя, завидовать доле самого распоследнего уездного служилого человека, которому предстояло жить и стареть, стареть и жить…
Вот признание Александра I, отправлявшего, как он уверял себя и всех, не по своей воле, а под давлением дворян, в ссылку Сперанского: «О! Подлецы. Вот кто окружает нас, несчастных государей» [21; 228]. И это тоже плата за власть, беспощадно растоптавшей идеалы молодости и окончательно превратившей его в малодушного и лицемерного монарха.
VI
Средневековое традиционное мировоззрение выдвигало на первый план богоподобность монарха. Народное воображение переводило это сверхъестественное сакральное свойство монарха на понятный низам конкретно-предметный «язык». Во Франции долгое время существовало поверье, что прикосновение королевской руки способно излечить больного, страдающего золотухой. В России – то же ожидание чуда, равнявшего государя со святым, или наличие на теле монарха «царских знаков» (в соответствии с твердым убеждением, что «особость» обязательно должна быть помечена телесно). Эта своеобразная вариация пословицы «Бог шельму метит» давала знать о себе на протяжении нескольких веков, вводя в заблуждение тысячи людей. «Знаки» обыкновенно приравнивали к сакральным или государственным символам: крестам, орлам, коронам.
К ним прибегали многочисленные самозванцы, коих было несметное число в XVII–XVIII и отчасти в XIX веках. Чтобы не создавать удручающего впечатления о вопиющей наивности наших «простецов», заметим, что по аналогичной парадигме действовали самозванцы и в Европе. Так, в конце XVI века, после утраты Португалией независимости, на Пиренеях получила хождение легенда о короле Себастьяне, который должен был вырваться из плена и освободить страну от испанского владычества. На роль Себастьяна претендовало несколько человек (близость Себастьяна и нашего Лжедмитрия не ускользнула от внимания современников, уловивших наступление самозванческой эпохи). Правда, португальцы на «знаки» особо не напирали – зато вычислили точные «антропологические данные», по которым можно будет узнать избавителя: правая (!) кисть больше левой, правая (!) рука длиннее левой и т. д. В ход шла также оттопыренная нижняя губа и большие руки – то были уже всем известные «родовые» отметины Габсбургов, не позволяющие сомневаться в «благородности» происхождения претендента [12; 150]. Все эти представления восходят к одному, сложившемуся в глубокой древности архетипу: посвященный должен был внешне выделяться среди остальных. Чаще – силой и богатырским телосложением, реже – известной асимметричностью и «знаками».
Уже упоминалось, что российские самозванцы особенно рьяно эксплуатировали стереотип со «знаками», как важнейшее доказательство их царственного происхождения. В историях с самозванцами признание или непризнание «знаков» подлинными «царскими пятнами» – необходимый этап. Самозванец Кремлев, выдававший себя за Петра III, получил поддержку лишь после того, когда перед ним склонился местный батюшка. Тот, будучи, по-видимому, большим пронырой, объявил, что государя Петра Федоровича «на руках нашивал» и ныне признал его по отметине – «беловатова вида кресту» на ноге [65; 39]. На собравшихся слова попа произвели большое впечатление. Во-первых, потому что попу «по священству» не положено лгать. Во-вторых, из-за обнаруженного «царского знака».
Знаки в русской истории фигурировали и раньше. Причем, по-видимому, для «простецов» не всегда нужно было их прямое упоминание. Согласно легенде, Дмитрий Самозванец открыл тайну своего происхождения Вишневецким в бане. Конечно, баня – место «нечистое», и впоследствии, после падения Лжедмитрия I, это лишний раз доказывало, что самозванец – колдун и чернокнижник. Но ведь с другой стороны, где, как не в «мыльне», было уместно предъявить «царские знаки»? Так что в первоначально запущенной версии о явлении царевича Дмитрия знаки не упоминались, но подразумевались…
Все эти особенности народного восприятия царя лишний раз свидетельствуют, что сакральная составляющая среди всех представлений-стереотипов играла доминирующее значение. Неудивительно, что в поведении первых Романовых преобладало стремление демонстрировать священный характер царской власти, свою богоданность. Такая репрезентация ассоциировалась в сознании масс с «гарантией» стабильности и процветания под скипетром столь праведного государя, что обеспечивало ему поддержку.
Наибольших «успехов» в упрочении позиций новой династии достиг Алексей Михайлович, правление которого стало центральным в XVII столетии. Свою богоизбранность он осмысливал прежде всего как ответственность за судьбу Православного царства перед Спасителем. Потому для него «царское дело» – Божье дело. «Иду на Божью службу», «мы на Божьей службе», – роняет он фразы в письмах родным. «Повелением всесильного, и великого, и бессмертного, и милостивого царя царем и государя государем и всех всяких сил повелителя господа нашего Иисуса писал сие письмо многогрешный царь Алексей рукою своею», – выспренне провозглашал он в полуофициальных посланиях [61; 770–771]. Чувствуется, что здесь – отражение целого мировоззрения, покоившегося на твердом убеждении в священном характере царской власти и ее эсхатологическом предназначении.
Такая уверенность для Алексея Михайловича – основание требовать от «государевых холопей» полного послушания, причем послушания добровольного, не за страх человеческий, а за страх Божий. Отсюда постоянный рефрен его грамоток: служить нам «всем сердцем», «с любовью», «радетельно». Только за такую службу справедливо получать царские милости и жалованье. Наказание же за ослушание для второго Романова – мера тягостная и вынужденная, «покамест навыкнут иметь страх Божий» [47; № 47, № 48].
Царь сам демонстрирует примеры праведного, благочестивого поведения. После трех лет правления он – труженик, «люботрудник». Множество документов содержат на полях его распоряжения. Выведенные торопливым и несколько отрывистым почерком пометы «справитца», «подумать», «ведомо», «отписать» – лишь слабые следы той напряженной работы, которая происходила в голове царя при чтении бумаг [2; № 836, № 4303, № 4731]. Однако, как это ни странно, вовсе не трудолюбие и даже не собственное позицирование Тишайшего упрочивали священный характер царской власти в представлении низов. Все эти стороны деятельности монарха были им малодоступны. Иное дело – царские выходы, участие государя в церковных службах и крестных ходах, богомольных походах по монастырям и святым местам.
На самом деле, именно церковные церемонии и выходы открывали для средневековых монархов возможность явиться перед народом земным богом в «неземном величии» [26; 377]. В годы царствования Алексея Михайловича эта обрядо-церемониальная сторона деятельности царского двора и церкви получила наиболее полное выражение, свидетельствуя, с одной стороны, о благочестии и смирении Московских государей и их слуг, верных сынов церкви, с другой – о высоте и священном характере царского сана, столь полно выраженном в торжественном шествии Царя Земного к Царю
