и рабов. Откуда такая слепая, безрассудная ненависть? Кто, кроме злодеев и безумцев, способен на такое изуверство по отношению к невинным детям? Это
бесчеловечно. И чем это когда-нибудь закончится?
Чем это закончится?
Моего присутствия в медпункте пока не требовалось. Девочки крепко спали, и даже их родители задремали. Я не уходила только по одной причине: я очень, очень боялась оставаться одна. Но все же я заставила себя подняться на ноги и сказала родителям: если что-то случится — что угодно, — они должны прийти за мной. Живу я совсем рядом и вряд ли буду спать.
Идя домой через темную деревню, я пыталась посмотреть в лицо своему страху. Пугала меня и сама ночь, но все же я держалась в тени, чтобы не быть на виду. Я боялась, что снова налетят джанджавиды. Дома меня ждала Асия. Утром она торговала на базаре и видела толпу. Когда я подробно рассказала о происшедшем, ей сделалось дурно.
— Даже детей? Даже детей? Даже этих маленьких девочек?
— Даже детей, — подтвердила я. — Они выбрали школу сознательно, чтобы уничтожить самые наши души.
— Мы должны бороться с ними, — заявила Асия. — Мы должны убить их всех. Они как темное зло, расползающееся по всей этой земле… Мы должны убить их всех.
Я молчала. Асия посмотрела на меня и при свете огня заметила, что я плачу. Она потянулась ко мне и обняла, укачивая. С детьми я старалась быть сильной. С ними я пыталась скрыть эмоции, не показать слез. Сейчас я могла позволить себе не сдерживаться.
Когда мы разошлись по хижинам, я взяла с собой палку и спрятала ее под кроватью. Всю ночь я напрягала слух в темноте. Если бы я услышала, что они пришли, я бы попробовала спастись бегством. Но если бы меня схватили — взяла бы палку и стала драться. Ужасные картины крутились у меня в голове: утренние сцены в школе, образы боли и попранной невинности в медпункте.
Пока я ворочалась, эти картины изменились. Теперь я видела, как нападают на мою деревню, как мои родные убегают от улюлюкающих джанджавидов. Как далеко растечется это злое безумие? Может быть, налетам подверглись уже все школы? Может быть, это зло и тьма уже повсюду на нашей земле — а я так далеко от дома, так далеко от моей семьи и моего народа…
Едва рассвело, я поспешила в медпункт посмотреть, как там девочки. Большинство всё еще крепко спали. Те, кто не спал, мучились от невыносимой боли, страшась даже сходить в туалет. Я приготовила горячую воду, чтобы они помылись. Это успокоило бы их и помогло облегчиться. Мать и отец Айши были в медпункте. Они снова принялись благодарить меня.
— Не знаю, что бы мы делали без вас, доктор, — сказал отец. — Но как вы думаете, не сойдет ли наша дочь с ума из-за случившегося? Этого мы боимся больше всего.
— Она очень плохо спала, — добавила мать. — Плакала, металась, просыпалась с ужасными криками. Сказала, что даже во сне видела этих людей.
— Знаете, время — великий целитель, — ответила я. — Со временем они забудут. И со временем встанут на ноги. Все вернется к норме, вот увидите.
Я начала осмотр. Когда я подошла к малышке Айше, она схватила меня за руку.
— Я не хочу, чтобы эти плохие люди приходили снова, — прошептала она. — Не позволяй им. Ты их остановишь, правда? Пожалуйста, не дай джанджавидам схватить меня.
— Не волнуйся, не плачь, сестренка, — утешила я ее. — Не волнуйся, мы защитим тебя. Теперь ты в безопасности. Вы в безопасности здесь с нами.
Если бы так. О, если бы так.
* * *
Я провела день с девочками, утешая их. К полудню работы в медпункте для нас фактически не осталось. Для поправки души и тела пациенткам нужно было есть и спать. И попытаться забыть. Лучшим местом для этого был родной дом. Постепенно девочки и родители покидали медпункт. Я в это время думала, где же в утро нападения обретался толстый начальник полиции. Ничто в деревне не совершалось без его ведома, но, как ни странно, его нигде не было видно.
Мы с Саидом прибирали в процедурной, когда я услышала, как снаружи останавливается автомобиль. Может быть, это начальник полиции? Может быть, он в конце концов решил, что существует? Но вместо него вошли два элегантно одетых незнакомца. Они представились сотрудниками Организации Объединенных Наций и сказали, что приехали в деревню для проверки информации о нападении на школу. Знаю ли я что-нибудь об этом? Слышала ли что-нибудь? Видела ли что-нибудь? Могут ли полученные ими страшные сообщения оказаться правдой?
Я согласилась рассказать все, что мне известно, при одном условии: мое имя не будет упомянуто. Я призналась, что напугана. У меня уже были проблемы с властями, и я не хочу их снова. Две девочки собирались домой — если родители не против, сотрудники ООН могут побеседовать и с ними. Таким образом они получат сведения из первых рук, причем от двух жертв сразу.
Слушая описания налета на школу, люди из ООН были явно потрясены. Они записали все и даже сделали несколько снимков этих двух малышек. В конце концов они уехали, пообещав срочно представить рапорт о происшествии в свою организацию. Они также обязались вскоре вернуться к нам и привезти медикаменты.
В последующие дни я навещала пострадавших, чтобы осмотреть их и собственноручно сделать перевязку. Но страх уже охватил деревню, и, переходя из дома в дом, я за каждым углом ощущала его мрачное присутствие. Пересуды о войне и ужасах, которые она несла с собой, были у всех на устах.
Школа оставалась закрытой, ее развороченные двери и выбитые окна смотрели словно темные пустые глазницы. Был ли смысл открывать ее снова? Родители боялись отпускать детей в школу — не было никакой гарантии, что кошмар не повторится. Ведь это правительственные солдаты окружили школу, когда джанджавиды делали свое дело. Чудовищные злодеяния были делом рук правительства, его санкционировали власти в Хартуме.
Что натворили жители деревни Маджхабад, чтобы заслужить такое обращение? Что они такого натворили? Что натворили школьницы, чтобы заслужить такое обращение со стороны своего правительства? Деревня переговаривалась испуганным шепотом, никто ничего не понимал. Чего добивались те, кто это затеял? Это было чистое безумие, бессмысленное зло. Что, скажите на милость, натворила деревня, чтобы заслужить такое?
И что мог натворить ребенок, чтобы заслужить такое обращение?
20
Они приходят за мной
Через неделю после нападения на школу они пришли
