я был записан, шла выборка из бездны данных того, что необходимо для моей генетической формулы. Чёрточки и точки на экране загорались и тускнели, то замирали, то вновь начинали метаться. Мне показалось, что я рассматриваю картину известного художника под названием не то «Улыбка любимой», не то «Взрыв в угольной шахте» — хаос световых вспышек, можешь думать о них что угодно, они всё равно ни на что не походят. Но я знал, что это я сам — математический шифр моего тела и моей души: генетическая формула того существа, какое называется, всего двумя словами, «профессор Крен», — ибо общество не способно постичь меня глубже этих двух слов. Оно, познавая меня, скользит по моей поверхности, а Электронный Создатель изучает и бесконечно усложнённую мою суть, и примитивно простую внешнюю мою форму.
Это было три дня назад, всего три дня назад! Генетическая формула минут десять сияла на экране — чёрточки и стрелки, точки и тире, густо заполнившие весь экран. Электронный Создатель творил меня из ничего, создавал первую мою зародышевую клетку. Три дня минуло с того часа, всего три дня! Зародышевая клетка прошла за это время сотни реакционных чанов, две трети утробного конвейера — новый человек, мой двойник, собирается твёрдой ногой вступить в мир!
Я снова включил технологическую линию. Мой двойник барахтался в чане. При самом энергичном просвечивании нельзя было разобрать ничего, кроме неясного силуэта. Надо набраться терпения. Я ждал восемь лет, придётся подождать ещё часок! Я передал распоряжение двойнику — сейчас же по рождении явиться ко мне — и откинулся на спинку кресла. Я мечтал. Неторопливые, радужно сияющие мысли сменяли друг дружку в моём мозгу. Вероятно, я задремал.
Меня разбудил неуверенный стук в дверь. Я вздрогнул и поднял голову. Часы били полночь. Стук повторился, но по-странному — резкий, нетерпеливый, как бы захлёбывающийся. Я вспомнил, что скоро придёт мой двойник, и выругался. Посторонние могли испортить радость первого свидания с собой.
— Да! — крикнул я и добавил потише: — Чёрт бы вам сломал ногу!
На пороге появился мальчик лет двенадцати. Я с изумлением смотрел на него. Я его где-то встречал, но не мог припомнить где.
— Вам не мешало быть повежливее! — проворчал мальчик. — Вы откликнулись лишь на второй стук. Выкладывайте, чего вам надо, я тороплюсь.
— Вы ошибаетесь, я вас не звал, — сказал я.
— Я не из тех, кто ошибается, эти штучки вы бросьте! Гениальней меня ещё не существовало человека. Отойдите, я посижу в вашем кресле.
Усевшись, мальчик закинул ножки на стол и опрокинул технологический телевизор. Я успел подхватить аппарат на лету. Мальчик даже не шевельнулся: телевизоры его не интересовали. Я определённо знал когда-то этого скверного мальчишку.
— Прежде всего я хочу услышать, кто вы такой? — проговорил я почти спокойно. — И на каком основании вы вторглись ко мне?
— Разуйте глаза, — посоветовал мальчишка. — Вы или слепы, или тупы, а вернее, и то, и другое. Я — вершина человеческих достижений и Монблан научной мысли. Каждое слово, написанное мной, фотографируют под микроскопом. Даже буквы в моих записных книжках сверхъестественны, так пишут мои биографы. Во всех городах мира мне поставлены памятники. Что вы так вытаращились на меня. Я этого не люблю!
Это была нечеловеческая схватка с собой, но я не дал вырваться наружу бешенству.
— Не знаю, что удержало меня от того, чтоб выпороть вас. Но если вы через минуту не вылетите в ту дверь, вам не поздоровится.
Он поспешно вскочил. Ужас исказил его наглое некрасивое лицо.
— Не смейте, я вас боюсь! — захныкал он. — Что вам от меня нужно? Вычтите моё жалование за лекции, хоть за три года вперёд, но не трогайте. Я предпочитаю иметь дело с солидными людьми.
Я шёл на него с распахнутыми руками, как на забившегося в угол зверька. Никого я так не ненавидел, как это дрянное существо. Он полетел на пол после первой же пощёчины. Я добавил пинок ногой.
— Вставай и уходи! Нет, стой! Признавайся, не то вытрясу душу! — Я бешено мотал его из стороны в сторону. — Тебя подослал Роуб? Неужели этот идиот сумел так проникнуть!.. Будешь отвечать?
— Вы меня задушите! — пищал мальчишка. — Дайте глотнуть воздуха! Восемь лет я одиноко работаю над усовершенствованием людей, а люди меня ненавидят. Что я вам сделал плохого?
Я швырнул его на ковёр. Мальчишка скорчился и тихо плакал. У меня тяжело стучало сердце. Я начал понимать, что попал в скверную историю.
— Я думал, настал час моего торжества! — по-стариковски причитал мальчик. — Мне так хотелось поиграть земным шариком, побросать его из руки в руку-у-у!
Я не отрывал от него глаз. Всё сходилось в одну страшную точку. У меня оглушительно звенело в ушах.
— Прекрати плач! Я тебя больше и пальцем не трону, хоть ты заслуживаешь и не такой взбучки.
К нему моментально возвратился прежний вид. Он подбежал к столу и взгромоздился на него, сбросив на пол мои записи.
— Отлично, профессор! — сказал он. — Можете держать себя свободно. Дышите глубже и размахивайте руками в ритм вздоха. Вижу, что не ошибся, считая вас двуногой акулой. Пока я сижу у вас на спине, а не в пасти.
У меня оставался один шанс, только один шанс! Я в смятении зажмурился, лишь потом заговорил:
— Ты упомянул о восьми годах работы? По виду не скажешь, что ты изнурён. Мне кажется, тебе больше знакомы шалости, а не труд.
Он поглядел на меня с презрением.
— Я не собираюсь подвергать сомнению ваши интеллектуальные способности. Вряд ли существовал более тупой осёл, чем вы. Даже слепая летучая мышь увидала бы, что я только что появился на свет.
— Из чана? — спросил я глухо.
— Откуда же ещё?
— Зачем же ты говорил о годах работы?
— Без коварства с такими, как вы, нельзя. Вас интересуют пустяки. Сто лет я работал или ни единой минуты — какое это имеет значение?
Я так глубоко задумался, что не слыхал телефонного звонка.
— Возьмите трубку, — сказал мальчик. — И пошлите к чёрту того, кто мешает нам разговаривать.
Это был Мартин.
— Час ночи,
