Читаем без скачивания Робот-зазнайка (авторский сборник) - Генри Каттнер

И теперь критике предстояло снова задаться вопросом — кто же такой Генри Каттнер?

Он был слишком многообразен, чтобы понять, в чем состояла его неповторимость.

К тому же он напоминал слишком многих.

В американской фантастике особенно ценится своего рода «номенклатурное» первооткрывательство. Человек, который ввел в литературный обиход новые темы, сюжеты — хотя бы и очень частные, — всегда может рассчитывать на внимание критики и читателей. Так вот, Каттнер был не мастак открывать новые темы. Он начинал писать о новом вовремя, но всегда немного позже других. Казалось, — несамостоятельный писатель.

Но почему так трудно было подражать этому несамостоятельному писателю?!

Да просто потому, что он в отличие от иных первооткрывателей был настоящим писателем. Каждую взятую тему он обрабатывал так, в таком количестве вариантов, что попросту нечем было потом поживиться. В том, что другим казалось очень простым, он находил сложность. Он был как актер без определенного амплуа. Таких тоже иногда обвиняют в отсутствии индивидуальности. Что ж, Каттнер и не стремился выделиться на литературных подмостках. Ему было не до того. Он выявлял не свою индивидуальность, а индивидуальность темы.

Его неповторимость как раз и состояла в его многообразии. Он охватил очень широкую сферу американской фантастики, соединил многие ее тенденции, до того разобщенные, и если не создал в своем творчестве некоего сплава, то, во всяком случае, показал, что такой сплав возможен.

Разумеется, сфера его охвата не беспредельна. Каттнер тоже писал не обо всем и не по-всякому. Он не просто соединил многие тенденции американской фантастики. Он соединил многие из самых важных ее тенденций, причем таких, значение которых чем дальше, тем больше выявлялось с ходом времени.

Генри Каттнер — отнюдь не научный фантаст в точном и, как мы сейчас понимаем, очень ограниченном значении слова. В этом он напоминает Рея Бредбери, и, пожалуй, совсем не случайно. Каттнер был одним из тех, кто помог Бредбери войти в фантастику. Помог самым прямым образом: он основательно выправил, почти переписал несколько его первых рассказов. Помог и так, как всякий старший по возрасту хороший писатель помогает младшему, если даже они незнакомы. Принято считать, что такие рассказы Бредбери, как «Вельд», зародились под непосредственным влиянием Каттнера. «Жестокие» рассказы времен раннего «Вирд тейлз» получили теперь — сначала у Каттнера, потом у Бредбери — философский смысл. Предромантическая и романтическая традиция предстала не во внешних своих приметах, а в своей философской устремленности. Каттнер стремился отныне не запугать читателя, а вместе с ним разобраться в жизни. Может быть, поэтому он все время делал маленькие философские открытия. В одном из его рассказов, например, ученые создают робота, который должен сам принимать решения. Но робот ведет себя очень странно: он врывается в библиотеку, за полчаса прочитывает все книги — и на него находит ненасытная жажда знания. Откуда это у робота? Да просто он не может принять ни одного решения, пока не получит полной информации. А поскольку получить полную информацию можно, только познав Вселенную — все ведь на свете взаимозависимо, — он и будет «учиться», пока не развалится. Никаких решений он все равно не примет. При всех его грандиозных способностях ему явно мешает, что он не человек… Уже после этого, и не в США, а в СССР, появилась очень интересная теория П. Симонова, согласно которой механизм эмоций, присущий человеку, является компенсаторным — он дает возможность принимать решения на основании недостаточной информации.

Или вот другой рассказ — об андроиде, искренне считающем себя человеком. Что ж, у этого робота есть свои резоны: он уже достиг человеческой меры сложности, и поэтому он скорее человек, чем робот. Здесь Каттнер тоже предвосхитил многие рассуждения ученых об эмоции как результате особо сложной организации материи, притом, теоретически рассуждая, неважно какой — органической или неорганической. Ведь общие Законы управления, по Винеру, едины.

Да, Каттнер был человеком философского склада. Он потому и сумел соединить в своем творчестве многие тенденции американской фантастики, что в каждой улавливал философский смысл.

Однако разве не появляются — ив немалом числе — произведения, напоминающие популярное изложение самых нехитрых философских понятий? Только и разницы с так называемой «технической фантастикой», что там популяризируются технические процессы, здесь — философские отвлеченности.

Каттнер не был популяризатором ни того, ни другого рода.

Он был писателем. Он говорил о жизни в разных ее формах и проявлениях, порой невообразимых, немыслимых, недоступных для повседневного опыта, но всегда о жизни в ее многообразии и цельности. Поэтому он и был фантастом самого современного типа. Это мы можем с уверенностью сказать сейчас, десять лет спустя после его смерти.

И сколь многообразной казалась ему жизнь, столь же многообразны были его художественные средства. Он бывал невеселым. Многие его рассказы грустны, многие трагичны. И он же удивительно умел смеяться. Вернее, высмеивать.

Сатира тоже бывает разная. Порою — очень мрачная. Каттнер обращался к сатире, когда хотел посмеяться. Это очень веселый сатирик. А причины для смеха он находит в самых разных сторонах американской действительности.

Об «индустрии развлечений» написано много, в том числе и фантастами, — и не обязательно в юмористическом тоне. Она представляет немалую опасность для людских душ, ибо предназначена для выработки безликих существ, притязающих почему-то на человеческое звание. Каттнер тоже пишет о ней. Он не негодует — он смеется. Но тем, над кем он смеется, от этого не легче. Режиссер-питекантроп в «Механическом эго» и семейка бандитов предпринимателей в «Роботе-зазнайке» не могли бы похвастаться, что их погладили по головке. И как бы хотелось Каттнеру, чтобы и в жизни людей охватывал ужас при соприкосновений с произведениями «массового искусства» и они, совсем как в этом его рассказе, сломя голову кидались вон из залов, где их собираются попотчевать бульварщиной!

К юмористике — правда, особого рода — принадлежит и знаменитый цикл рассказов Каттнера о семье мутантов Хогбенов. На сей раз это юмористическая готика. Рассказы о Хогбенах напоминают кельтские сказки с их нелепым гротеском и своеобразным взглядом на мир.

«Мы — Хогбены, других таких нет», — начинается один из рассказов. Поистине других таких нет! Не у всякого, скажем, есть дядя, который больше всего любит летать по воздуху, так, без каких бы то ни было специальных аппаратов. Способность, когда только захочется, становиться невидимым тоже нельзя сказать, что очень распространена. Кроме того, у Хогбенов масса других отличительных черт и способностей. Собственно говоря, они наделены всем, чем от века фантасты и сказочники одаряли своих героев. Работники они тоже неплохие; немного с ленцой, конечно, но зато какие у них прекрасные навыки! Не задумываясь, вроде бы по наитию, строят они атомный котел, лазер или что-то ему подобное и много других чудесных машин, установок, приборов. Все эти изобретения не новы. Они давно запатентованы — частью в жизни, частью в фантастике. Но с какой великолепной непринужденностью относятся к ним Хогбены! Для них это даже не обиход, а так, забава. Никакой торжественности, никакой напыщенности, никакой велеречивости в разговорах обо всем этом. А когда один такой болтун заводится, его, как злого духа в восточных сказках, загоняют в бутылку. Он, конечно, занятен, но больно уж приставуч и докучен. Пусть посидит, ущерба от этого никому не будет.

Кто же они такие, эти Хогбены? Уж не «сверхчеловеки» ли? Что ж, пожалуй. Только Каттнер придает этому слову совсем особый оттенок. Настолько особый, что Хогбены кажутся пародией на распространенное представление о «сверхчеловеке».

В фантастике часто обсуждается вопрос: исчерпал ли человек свои возможности или ему еще предстоит развиваться? Не будут ли люди грядущего долговечнее, не приобретет ли их мозг новых возможностей, не появятся ли у них какие-то неведомые нам способности? Все эти рассуждения имеют в некоторых случаях реальную научную основу. Известно, что человечество еще очень молодо; по мнению многих ученых, ему предстоит развиваться не только в социальном, но и в биологическом смысле.

Однако эти соображения не раз служили аргументами для различных антидемократических построений. Роберт Хайнлайн, например, в романе «Пропасть» показывает своеобразную организацию «сверхчеловеков», которая намеревается захватить власть над миром, а со временем, генетически обособившись, сделаться неким новым биологическим видом человека, правящим другими, низшими видами. Эти «сверхчеловеки» так же отличаются от обычного человека, «как солнце отличается от свечи», и поэтому отношения между ними могут быть только одного рода — отношения между неограниченной властью и покорными подданными. Их разделяет и должна разделять пропасть.