«Было бы безумием предполагать, что Богров убивал Столыпина не в качестве революционера, не по поручению партии, а с ведома и согласия лиц, руководивших его служебной деятельностью в охране. Никаких данных в этом отношении у правительства не имеется, и такое предположение оно считает совершенно недопустимым».
Таковы эти два заявления, которые, однако, к сожалению, проходят как-то мимо центрального пункта «легенды», наиболее тревожащей общественное мнение. Почему вопрос не был поставлен категорически? Это несколько непонятно.
Непонятно, зачем г-н Гучков совершенно без надобности запутал вопрос требованием непременно суда. Конечно, суд, вообще говоря, пользуется авторитетом, и его слово возбуждает доверие. Но что касается той легенды, о которой говорил г-н Гучков, то суд здесь уже вовсе ни при чем, потому что неизвестно даже, кого привлекать к суду. Несомненно, что особая специальная ревизия является здесь более подходящим средством, и вопрос исключительно в том, на должную ли сторону дела обращено внимание ее? Не должно забывать, что легенда, о которой говорит А.И. Гучков, у нас является не впервые, и вовсе не в связи только с убийством П.А. Столыпина Уже по поводу убийства Великого Князя Сергея Александровича[113] шли смутные толки о том, что в преступлении замешаны какие-то силы повыше и поумнее, чем террористы. Об убийстве В.К. Плеве в публике говорили то же самое. Легенда по существу содержания состоит в том, что имеются какие-то темные силы, способствующие террористам в истреблении лиц, становящихся, как выражается А.И. Гучков, неудобными для планов этих темных сил. При чем же тут суд? Конечно, может чего-нибудь достигнуть и судебное расследование, но можно достигнуть раскрытия злодейской силы и «агентурным» путем, можно сделать это и специальной ревизией, и, наконец, можно ничего не узнать ни одним из этих способов, если только мысль следователей каких бы то ни было категорий не направляется в должную сторону. Поэтому требование г-ном Гучковым именно суда только путает вопрос и затемняет существенную сторону его совсем несущественной.
Но со своей стороны и заявление представителя правительства также прошло стороной — мимо существа легенды. Министр категорически отрицает возможность убийства с ведома и согласия лиц, руководивших служебной деятельностью Богрова в охране. Такое предположение правительство считает недопустимым. Но зачем же так суживать вопрос? Ведь могут быть лица, спускающие преступление с цепи и вовсе не состоящие в числе каких-нибудь непосредственных начальников охраны. Руководящие лица охраны сами могут даже и не подозревать таинственных влияний, которые им подсказали шаги и поступки, закончившиеся убийством того или иного министра. Так, например, возможно гипотетическое предположение, что когда эта таинственная сила признала статс-секретаря Столыпина слишком «неудобным» для себя, она повлияла косвенно на те центральные террористические организации, которые дали Богрову предписание убить Столыпина. Было ли что-нибудь подобное или не было — это неизвестно, но понятно, что могло быть, если только в России действительно есть какая-то зловредная сила, подозреваемая легендой.
Сверх того, нельзя не сказать, что в такое время, когда страна уже много лет является жертвой таинственных совпадений обстоятельств, способствующих революции или отдельным преступлениям, едва ли возможно до расследования считать «недопустимым» или «безумным» какое бы то ни было предположение. В такое смутное время для следователей «недопустимых» предположений не может быть. Следствие должно заглянуть всюду.
Запрос шел об охране, но это и есть слабая сторона его. Действительный вопрос должен состоять в выяснении преступных элементов, и, конечно, в этом отношении есть куда посмотреть помимо охраны. Так, например, у нас имеется много оснований для подозрения связей между партиями «нетеррористическими» с группами террористов. Покойный статс-секретарь Столыпин сам гласно в Государственной Думе уличал в этом не только партии, но даже отдельных лиц из числа заседавших перед ним в законодательных креслах. Точно так же, например, несомненно существование русского отделения масонской ложи Grand Orient. Общественная молва считает несомненным, что Grand Orient приблизительно в одно время основала отделения в Турции и России специально для произведения происшедших в них революций. В Турции это отделение «Единения и прогресса» известно и открыто, точно так же как и деяния его. Но известно ли правительству что-либо о русском отделении? Производило ли оно какие-либо расследования его действий, возможных связей с революционерами вообще и террористическими убийцами в частности? Но если у нас не производилось серьезного расследования этой, быть может, важнейшей стороны революционных заговоров и преступлений, то можно ли считать «недопустимыми» какие бы то ни было предположения? В масонских ложах, как известно, за границей состоят самые крупные государственные лица. Почему же не могут состоять они в русском отделении Grand Orient? А если такие лица имеются, то где же граница их участия в революционном пособничестве?
Без обстоятельного расследования ничего этого невозможно знать, и перед властью здесь стоит задача не «вероятных предположений», а определения «точных фактов».
И само собой разумеется, что тут вопрос вовсе не в суде, а в специальном расследовании. Только таким расследованием может быть подготовлена возможность суда, только им же может быть рассеяно существование легенды, если легенда составляет лишь плод встревоженного воображения.
Но Государственная Дума не сумела поставить своего запроса на почву, где он только и мог приобрести серьезный смысл, и даже А.И. Гучков сделал это так темно и кривобоко, что лишь сравнительно с другими может считаться некоторым отголоском общественного тревожного недоумения по поводу ряда наших таинственных преступлений в отношении «неудобных» для революции лиц.
Рабочее законодательство в Государственной Думе
Нам очень часто приходилось отмечать малую производительность работы Государственной Думы именно в вопросах, наиглубже затрагивающих народные интересы. Читатели, обратившие должное внимание на статьи г-на Юрского в №№ 212 и 217 Московских Ведомостей — «Рабочее законодательство», — видят, что этот недостаток внимания к органическим вопросам улучшения народной жизни отразился в Думе и на законопроектах о рабочем страховании.
Г-н Юрский заключает свои статьи очень печальным предположением, что третья Дума так и не даст осуществления правительственным стараниям обеспечить промышленным рабочим прочную организованную помощь. Он предполагает, что толковать о правительственных законопроектах будут в одну из первых очередей, но практических последствий это иметь не будет. «Раз, — говорит он, — удалось затянуть его (вопрос) до пятой сессии, пустив вперед пространное обсуждение различных думских затей, совершенно мертворожденных, то, конечно, времени для прохождения реформы через Государственный Совет не хватит. Руководящий центр в столь близком ему вопросе прекрасно учел положение».
Мы, разумеется, не имеем способов предотвратить явление, предвидимое г-ном Юрским. Но мы считаем долгом заявить, что людей, которые по каким бы то ни было причинам затягивают осуществление этих первых начатков организованной помощи промышленным рабочим, нельзя не признать очень виновными пред народом и государством.
Со стороны партийных деятелей виновность эта тем более велика, что правительство со своей стороны давно уже осознало необходимость прийти на помощь рабочему классу и принимало к этому ряд мер еще до созвания Государственной Думы. Собственно, правительство П.А. Столыпина пошло по этому пути особенно систематично, обобщив прежние, еще неуверенные попытки в стройную систему, ставя организацию помощи рабочим в той степени широты, какая казалась возможной при первом начале дела. Наш сотрудник г-н Юрский дал в № 212 Московских Ведомостей содержание правительственных законопроектов с поставками Думы, систематически ослаблявшими меры правительства. Но и в этом ослабленном виде почин рабочего законодательства был бы для нас крупным историческим фактом, если тактика партийных деятелей не успеет затормозить дела до совершенно неопределенного будущего.
Напомним, в чем крупнейшая заслуга правительственного почина. Помощь промышленным рабочим, пока она возлагается на отдельных предпринимателей, сохраняет характер скорее филантропии, чем органической постановки улучшения быта. Отдельный предприниматель в большинстве случаев слишком экономически слаб, чтобы давать рабо — чим многое сверх заработной их платы. Он, сверх того, непрочен, и всякое прекращение предприятия оставляет рабочих без того, что они получали от хозяина. Единственный способ обеспечить рабочих прочно и незыблемо состоит в том, чтобы это дело ставить как особую функцию всей промышленности, включая сюда хозяев и рабочих, при помощи скопления специальных капиталов, предназначенных на помощь рабочим и в рисках промышленности не участвующих.
