На письмо я, конечно, не ответил. Тогда она прислала второе письмо.
Многоуважаемый Викентий Викентивич, что же вы ответа не даете, или померли, то хотя будем подавать за упокой, а если живы, то пришлите ответ. Ведь матери вы прислали всего 150 руб., так за это пострамление тоже такую сумму и мне пришлите, а то обидно, она получила столько, а я ничего. Машину чулочную они мне не дали в приданое, швейную машину тоже дали и взяли на обман назад, работать мне нечего, хотя за пострамление купила бы на эти деньги чулочную машину. Она стоит, ведь, сами знаете, что восьмой класс 115 руб., а двенадцатый 150 руб., вот я бы за вас богу молила, но восьмой класс не годится один для работы, потому что вяжет только толстое, а тонкое совсем не берет, У нас прямо жрать нечего, на фабрику идти не могу, потому что скоро родится маленький. Будьте отцом родным, пришлите на помогу если не столько, то сколько-нибудь на крестины и роды, – десять или пять рублей.
***
Как я с ним познакомился, не помню. Должно быть встретил случайно у товарища моего Нарыжного-Приходько, – они оба в одно время кончили новгород-северской гимназии, Шлепянов, Моисей Соломонович. Худощавый, с черненькой бородкой. Студент-естественник.
Вытаращив горящие глаза, он расхаживает по своей студенческой каморке, в руках скрипка. И восторженно говорит. Говорит о пятой симфонии Бетховена.
– Вторая часть – adante. Когда слушаю ее – вы понимаете? – я схожу с ума! Там есть одна фраза, темовая, она несколько раз повторяется, вот послушайте… – Он играет на скрипке. – Фраза эта так глубоко западает вам в душу, в ваше самое святое святых, и так ее обжигает, что нет возможности отделаться от нее на всю жизнь. Понимаете, – вы не можете сказать, что это – страдание, глубочайшая ли скорбь, еще ли что, но у вас в душе происходит великая французская революция… Потом – scherzo. Первая же фраза вас приковывает целиком. Слушайте…
Он играет, потом вдруг отрывает скрипку от плеча. – Бож-же, боже! Если бы люди могли сразу все вместе услышать эту симфонию, чтоб дирижером был сам Бетховен, а весь оркестр состоял из Иоахимов, – вот бы залились бы горькими слезами раскаяния, бросились бы друг другу в объятия и стали счастливы!
Он смешно потрясает руками, а лицо светится восторгом. Потом присядет к потухшему самовару, нальет холодного чаю, отхлебнет, уронит голову.
– Да-а, Бетховен… Во мне ничего нет, понимаете? – ничего нет целого, все и всюду поломано, скомкано, и все болит. Но Бетховен отрывает меня от маленьких моих болей, я впадаю в состояние безумства и оживаю. Потом пробуждаюсь и снова умираю. Так вот по свету и волочусь.
Вдруг вскакивает, опять хватает скрипку.
– Да! Погодите! Еще не все про пятую симфонию!.. Гармония тянется, тянется, вы не знаете, куда она вас ведет, вы думаете, что печаль, отчаяние, тоска – вечны, что исход – только безнадежность и смерть. И вдруг – нет! Понимаете, – в мажорном тоне оркестр прямо переходит к триумфальному маршу – к жизни, к жизни, к самой радости бытия! Этот переход – молния, громоносного финала никогда не забудешь! Поражает вас в сердце ножом по самую рукоятку.
Другой раз придешь к нему, – сидит, в руках старый номер «Русской мысли». Лицо умиленное.
– Ах, черт! То есть вы понимаете? Вот этак тоскуешь, не знаешь, куда деваться от отчаяния: что кругом происходит! Как возможно жить?.. И вот, послушайте.
Он открывает журнал и читает, сурово нахмурив брови:
Ты устрашен, разочарован – в чем?Где тот алтарь жестокий, на которомТы приносил отвергнутые жертвы?В какой борьбе боролся ты напрасно?Смешна, жалка мне скорбь твоя пустая,Как старику на ложе смерти жалокРебенка плач над сломанной игрушкой…О, нет! Сперва напой кровавым потомРодной земли чуть вспаханную ниву.Пускай затем твои сын, и внук, и правнукНад нивой той священной потрудятся;Пускай она заколосится пышноИ целый мир накормит новым хлебом;Пусть, наконец, мертвящее дыханьеВеков ее в пустыню превратит, —Тогда… Тогда… Коль твой потомок дальнийПридет под сень моих развалин тихих,Чтобы скорбеть о том, чего уж нет, —Его приму я ласково в объятья,И вместе с ним на камень я усядусьИ вместе с ним тихонько буду плакать…
– Чье это?
– Минского. «Песни о родине»… А?! Правда, хорошо сукин сын написал? Это самоедство наше постоянное, проклинание жизни, всех условий окружающих, – а сами боимся броситься в борьбу, оглядываем свои раны душевные и, как ордена, гордо выставляем напоказ… «В какой борьбе боролся ты напрасно?»
***
В соседней с ним комнате жила его землячка, курсистка Бестужевских курсов, Вера Устиновна Дейша. Прекрасный женский лоб, темные стриженые волосы до плеч и огромные синие глаза, серьезные, внимательно вглядывающиеся.
Я не был знаком ни с одной студенткой. И было их в то время вообще очень мало. Прием на Высшие Бестужевские курсы был прекращен «впредь до переработки устава», и только старшие курсы еще продолжали посещать лекции. Попасть в то время на женские курсы стоило больших усилий, напряженной борьбы с родителями и общественным мнением. Про курсисток распространялись мерзейшие сплетни, к поступлению на курсы ставились всевозможные препятствия: от взрослых девушек, например, требовалось согласие родителей и их обязательство содержать дочь в течение всего прохождения курса. Если родители не соглашались отпустить дочь, то единственным средством оставался фиктивный брак, к которому в то время нередко и прибегали девушки, стремившиеся к знанию. Все это вело к тому, что происходил как бы отбор девушек, наиболее энергичных, способных, действительно стремившихся к знанию и к широкой общественной деятельности. Я с жадным любопытством оглядывал на улице, около здания Высших женских курсов, девические фигуры со стрижеными волосами, с одухотворенными, серьезными лицами. Очень мне хотелось быть знакомым с такими, встречаться с ними, хорошо разговаривать.
Больше всех в этом отношении меня тянула к себе соседка Шлепянова. Раза два-три я заставал ее у Шлепянова, или она входила, когда я был там.
Она очень скоро уходила, – видно, я ей совсем не был интересен. А у меня после встречи была на душе светлая грусть и радость, что на свете есть такие чудесные девушки.
Шлепянов был на это как-то счастлив, у него много было знакомых курсисток, и все с такими славными, хорошими лицами! И отношения Шлепянова с ними были товарищеские, хорошие, без тени той грязнотцы, какую я всегда чувствовал в отношении к женщине у Печерникова. Горько было, что Шлепянов так легко умеет завязывать знакомство с этими девушками. Отчего я не умею? Вечное это – еще с детства, как проклятье на мне, – неумение подходить к нравящимся мне людям и знакомиться с ними. Нужно выработать в себе эту способность, научиться преодолевать застенчивость свою и неразговорчивость!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
