Партийные дела захватили меня настолько, что я стал думать о них больше, чем об основной работе. В качестве первого шага на новом посту я предложил и осуществил новую систему приема в партию, предусматривавшую обсуждение претендентов на собрании трудового коллектива с целью определения путем рейтингового голосования очередности приема. Желающих вступить в КПСС в то время было еще достаточно, и эта инициатива вызвала большой интерес. Обсуждение каждого претендента проходило открыто и бурно, а голосование дало вполне разумные результаты, которыми мы в дальнейшем и руководствовались.
Самые интересные события стали происходить по мере приближения XXVIII съезда КПСС. В стране развернулась дискуссия о роли партии в обществе и ее внутреннем устройстве. Здесь меня уже охватил просто какой-то зуд. Научная работа, к неудовольствию коллег, отошла на второй план, все мои мысли теперь были связаны с переустройством партии и общества. Я выступил с предложением провести специальную конференцию партийных организаций АН СССР для обсуждения этих вопросов.
Секретарем вышестоящего парткома Президиума АН СССР был в тот период М. Краюшкин – милейший человек, четко придерживающийся правила не создавать себе в жизни лишних проблем. Свою идею относительно конференции я протащил на совещании партийных секретарей академических институтов в его отсутствие. Будучи поставленным перед фактом, Краюшкин попытался меня отговорить, но, убедившись в моей упертости, решил обратиться в идеологический отдел ЦК КПСС за одобрением придуманного мною неуставного мероприятия, полагая, что там все поставят на свои места.
Сам факт похода в ЦК был для меня событием чрезвычайным. До этого и в райкоме-то я бывал всего несколько раз. Встретили нас приятные деловые люди. Идея конференции не только не вызвала у них отторжения, но, напротив, к полному удивлению Краюшкина, получила активное одобрение. Они предложили нам свою поддержку в ее реализации. Чтобы не упустить момент, я тут же попросил организовать нашу агитационную поездку по научным центрам АН СССР. В помощь нам выделили инструктора ЦК Н. Арзамасцева. Это было, как быстро выяснилось, для нас исключительной удачей, ибо он оказался человеком не только деловым, но и душевным.
Краюшкин был явно озадачен таким поворотом событий и со свойственным ему юмором заметил, что дела в ЦК, видимо, совсем плохи.
Одобрение ЦК придало всему нашему проекту новый, очень высокий статус.
В агитационную группу конференции вошли трое: Краюшкин, Арзамасцев и я. Арзамасцев и Краюшкин отвечали в нашей бригаде за организацию миссии, за взаимодействие с местными партийными органами и руководством научных центров АН СССР. На меня ложилась идейная нагрузка – выступать перед народом.
Маршрут наш пролегал через Владивосток, Хабаровск, Новосибирск и Свердловск. На поездку отводилось пять дней.
Впервые я путешествовал в ранге важной персоны. Повсеместно нас встречали представители обкомов на черных «Волгах» (по современным понятиям – «Bentley»), селили в лучшие гостиницы и окружали постоянным вниманием. В аэропортах мы не теснились в замусоренных, переполненных людьми залах ожидания, а были желанными гостями депутатских залов. Об этом изобретении следует упомянуть особо. Ты заходишь в ничем не примечательную дверь и сразу оказываешься в другом мире. Здесь нет ни суеты, ни шума, ни грязи. Тебя ждут мягкие кресла, молодые симпатичные женщины окружают тебя предупредительной заботой, к твоим услугам бесплатный междугородний телефон и шикарный буфет со смехотворными ценами. Поразительно и печально, что привыкаешь к новому образу жизни очень быстро и к проблемам пассажиров, оставшихся за волшебной дверью, мысли как-то не возвращаются.
Во Владивостоке нас поселили в очень оригинальную гостиницу. Она как бы прислонена к обрывистому берегу океана, так что вход в нее с верхнего этажа, а лоджии нашего великолепного двухкомнатного номера выходили прямо на пляж, и был слышен шум океанского прибоя. Заходящее солнце играло на поверхности воды разноцветными бликами. Взволнованные перелетом, прекрасным видом и приятной компанией, в первую ночь мы вообще не заснули, как выяснилось зря – это была наша первая и последняя возможность нормально поспать, так как все остальные ночи мы провели в переездах и перелетах.
Каждый наш последующий день был расписан по минутам в соответствии с одной и той же схемой: беседа в обкоме, встреча с руководством научного центра, главное мероприятие – встреча с партийными организациями, пресс-конференция, торжественный обед, выступление по радио или телевидению, осмотр города, посещение памятных мест, прощальный ужин, проводы в аэропорт. Все шло успешно, идею конференции повсеместно поддерживали.
Уже на второй день я почувствовал, что выступать в таком ритме – занятие не из легких, а в каждом последующем городе было все сложнее и сложнее. Сначала опыт и усталость, накапливаясь параллельно, частично как бы компенсировали друг друга, но в Свердловске силы оказались совсем на исходе. На трибуне хотелось только к чему-нибудь прислониться и подремать, голос совсем пропал. Собравшиеся в зале смотрели на меня с искренним состраданием, что, впрочем, увеличивало сердечность нашего общения.
В Москву мы вернулись едва живыми. Хорошо, что Арзамасцева прямо у трапа самолета ждала цековская «Волга», и он завез меня домой. Неделю потом я проболел. Но, несмотря ни на что, вспоминаю эту поездку как один из самых ярких эпизодов своей жизни.
Через месяц в подмосковный пансионат под Звенигородом со всей страны съехался ученый люд, избранный в первичных партийных организациях АН СССР для крайне ответственного дела – выработки новой линии партии в преддверии ее съезда. Конференцию своим вниманием удостоили секретарь ЦК КПСС по идеологии В. Медведев и президент АН СССР Г. Марчук.
После доклада оргкомитета сразу же разгорелась жаркая дискуссия, заставившая осторожного Гурия Ивановича Марчука немало поволноваться. В перерыве Медведев его успокоил, пообещав все расставить по местам в своем выступлении, в чем я вовсе не был уверен, поскольку лучше других знал настрой аудитории. Так и получилось. Выступление Медведева зал слушал молча только отведенные по регламенту двадцать минут, затем стал возбуждаться. Медведев, почувствовав это, заявил, что переходит к заключению. Таким приемом он выиграл еще минут пять, но теперь уже зал гудел явно агрессивно. Медведев и здесь нашел свой маневр:
– Заканчивая доклад, – сказал он, успокоив зал вторично, но уже только минуты на три.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
