— М-да, не дадут нашей крякве утят высидеть, — хмурился Вампилов…
Случалось, и у таежного костра, и даже посреди застолья он неожиданно как бы уходил в себя, сосредоточивался на чем-то своем, очень личном. И эти минуты (не отрешенности, нет, а самоуглубления) выдавали упорный ход творческой мысли, невидимые миру поиски…»
Глава десятая
«В ТЯЖЕЛОМ ВОЗДУХЕ ИНТРИГ НОСЯТСЯ НАДЕЖДА И ПОЭЗИЯ…»
В родном Иркутске пьесы Александра по-прежнему не замечали. Это было удивительно: комедии «Прощание в июне» и «Предместье» напечатаны в местном альманахе, в соседних регионах еще два года назад поставлена первая из них, а в отчих пенатах никого не заинтересовала драматургия земляка. История первой постановки вампиловской пьесы на берегах Ангары выглядит как приятная случайность: в руки одного молодого режиссера нечаянно попала комедия автора, о котором он даже не знал, что это местный драматург, и — закрутилось! Впрочем, постановщик спектакля, Владимир Симановский, позже сам рассказал о счастливом подарке своей судьбы[50]:
«Меня пригласили в драматический театр. И когда я там более-менее освоился, главный режиссер как-то вынул из стола пачку пьес и сказал:
— Посмотри.
Я взял почитать “Старшего сына”. Хотел вначале просто полистать, пробежать глазами. Я даже не обратил внимание, кто автор пьесы.
И вот начал читать. Одна сцена, другая… Стоп! Вернулся к началу. Опять перечитал. И опять вернулся. И затем уже медленно-медленно начал читать. Думал: “Надо же, как необычно!”
Пришел к главному режиссеру и говорю:
— Какая интересная пьеса! Давайте ее поставим.
А он отвечает:
— Попробуй. Пробей. Я не берусь. Если тебе разрешат, ставь.
— А автор — кто он, откуда?
— Да местный. Саша Вампилов. Учти: я ничего делать не буду. Пробивай сам.
Я пошел в областное управление культуры, к начальнику, и говорю:
— Вот тут есть интересный автор. Я — режиссер, хочу его поставить.
А он:
— Ну оставь мне эту пьесу, я почитаю.
Дня через два звоню. Он:
— Зайди!
Зашел. Он мне:
— Зачем ее ставить? Отец алкоголик, дети покидают его. Зачем все это ставить?
Я говорю:
— Я вижу в пьесе совсем другое.
— Что же?
— Эта пьеса — о доброте, о сердечности человека, который готов принять чужого за своего… — И убеждаю в этом духе.
Он:
— Не знаю, не знаю… Ну ладно. Я человек здесь новый. Рискнем. Ставь, но при условии: если выше не одобрят, то я тебе не разрешал!
Я говорю:
— Хорошо».
Молодой режиссер оказался человеком пробивным. С помощью дирекции театра были получены разрешительные документы (разумеется, потребовались месяцы). Вампилов писал летом 1969 года И. Граковой, работавшей над подготовкой комедии «Старший сын» к выпуску в издательстве «Искусство»:
«Иркутский театр ее принял, а Афанасьев (напомним: главный редактор Министерства культуры РСФСР. — А. Р.) пообещал им ее разрешить… Иркутяне даже уже получили местный Лит. Надеюсь, что эта жизнерадостная пьеса будет поставлена не далее чем в первой половине нового сезона».
И в самом деле, репетиции спектакля начались осенью. В. Симановский рассказывал:
«Позвали Сашу. Мы с ним познакомились поближе, и началась работа.
Это было неожиданно для него. Он сидел на читке за столом и говорил:
— Старик, зачем ты делаешь пояснения? Надо играть, как написано.
Ему казалось: вот текст, пусть артисты выучат его и идут играть. Говорю:
— Нет, Саша, не так…
— А как?
— Ты написал текст. Вложил в него свои представления о жизни, свои чувства. А актеры всего этого не пережили. Им надо идти “в обратную сторону”: от текста к тем чувствам, которые вызывает пьеса. Артисты попытаются окунуться в текст и уже обогащенные выйдут на сцену.
Он говорит:
— Ты прав.
Начались репетиции. Был такой момент, когда не шла ночная сцена с Сарафановым. Актер, игравший музыканта, говорил очень медленно. Я чувствую, что сцена не будет восприниматься, потому что ритм другой. Я артисту так и сяк, а он все равно медленно произносит текст. Наедине говорю Саше:
— Не знаю, что делать! Есть один способ…
— Какой?
— “Заговор”. Ты приходишь на репетицию, актер делает все как раньше. Я беру карандаш и вымарываю его текст на глазах у всех. Он возмутится: “Учил монолог, а его выбрасывают”. Ты как автор скажешь: “Я с режиссером согласен. Раз вы не делаете то, что требует режиссер, то…” Разыграли, как по нотам!
Были сцены, которые никак не получались. Я как-то вел репетицию и говорю:
— Саша, ты видишь, не клеится сцена. Мне кажется, в тексте — длинноты, давай я вымараю два куска.
Он:
— Не горячись.
А после репетиции берет текст и показывает:
— Вот смотри. Если это не сказать (показывает место в тексте), то вроде бы ничего не изменится, но как ты тогда придешь к этому (опять указывает на текст).
Я чувствую, что покраснел. И говорю:
— Ты прав. Извини!
А самый важный момент в нашем общении с Сашей был такой. Уже спектакль был на выходе, но я чувствовал: чего-то не хватает. Он:
— Старик, все хорошо.
А я:
— Нет, не то, не то!
После очередной репетиции идем по набережной Ангары, и я говорю:
— Мы в зале улыбаемся, подтруниваем над Сарафановым, что он играет на похоронах, а не в симфоническом оркестре. Но ведь зритель узнает об этом только в конце пьесы. Подумай. Надо, чтобы зритель с самого начала знал, где играет Сарафанов, тогда он будет сочувствовать герою.
Прошло дней пять. Саша приносит сцену с Соседом: “Сосед: ‘Кого хоронили?’ Сарафанов: ‘Человека’. — ‘Молодого?.. Старого?..’ — ‘Средних лет’…” Ввели актера на эту роль, и все пошло, как по маслу. Все встало на свои места.
Работая с Вампиловым над спектаклем, мы нашли то, что искали: теплую, мягкую иронию. Она обволакивала все сцены.
Памятна премьера, 19 ноября 1969 года. Во время выходов на поклоны я чуть ли не силой вытаскивал Сашу из-за кулис. Прошу артистов: “Вы его держите!” Заскочу за кулисы и тащу его за рукав. Он был человеком очень скромным.
Меня спрашивали, почему наш спектакль пользовался успехом. Ведь мы сыграли его более 700 раз. Думаю, тут случилось какое-то соответствие автора и театра, автора и режиссера. Творческое совпадение. Можно говорить о ремесле, но есть в творчестве нечто потаенное, скрытое в духовных глубинах. У нас оно соединилось.
Наш педагог Захава в Московском театральном училище имени Щукина когда-то наставлял нас, будущих режиссеров:
— Не себя стремитесь преподнести, а автора. Не безликий текст ставьте, а авторский.
Сейчас режиссеры показывают себя, трактуют автора, как им угодно. Театр еще дает представление об эпохе — в одежде, в манерах, в речи. Но представление о душе автора — это часто за семью печатями.
Я люблю читать пьесы Вампилова. Удивительное художественное кружево, тонкое изящное кружево! Оно требует бережного отношения».
Интересно, что молодые актеры — участники спектакля и через много лет вспоминали, какое радостное впечатление оставила у них общая работа над постановкой, какие уроки получили они от автора. Геннадий Марченко был самым юным из них, он играл Васеньку.
«Вампилов видел, — вспоминал он, — как трудно входят в роль актеры. Он понимал, что это очень непросто для нас — “натянуть” на себя чужую судьбу, чужой характер. Вот, например, мой герой. Папа учит его “праведной” жизни, а сам имеет “сына” на стороне, и мой Васенька впервые узнаёт об этом. Это обстоятельство должно найти в моей игре точное выражение. А учтите: мне было тогда только двадцать лет. Помню, репетировали сцену, когда Васенька выпил немножко вина и пришел отец. Следовал диалог Сарафанова и его сына. Сцена не получалась, не было естественности, легкости. В перерыве Саша говорит мне: “Ты забываешь, что он выпил. Вспомни свои ощущения, когда ты впервые выпил. Организм на подъеме. А у тебя это не чувствуется”. И я повел роль по-другому. Появилось особое состояние, заиграл авторский юмор — всё пошло по-иному! Позже мы с партнером даже играли эту сцену в концертах как миниатюру».
