Читаем без скачивания Вознесение - Павел Загребельный

Назван был мальчик Баязидом - в честь Сулейманова деда, султана Баязида, а также в честь Баязида Молниеносного.

ЖЕНЩИНА

И когда к двадцати годам родила Сулейману трех сыновей и дочь, когда победила всех соперниц и поднялась над гаремом, когда преодолела все преграды, зловещую силу и даже самое себя, - тогда появилась у Роксоланы мысль о величии.

Ей выпало жить в век титанов. Микеланджело и Леонардо да Винчи, Тициан и Дюрер, Лютер и Макиавелли, Мюнцер и Мор, Челлини и Босх открывали это столетие гениев, а замкнуть его должны были Монтень и Рабле, Сервантес и Шекспир. "Мы постоянно видим, - писал Вазари, - как под воздействием небесных светил, чаще всего естественным, а то и сверхъестественным путем, на людские тела проливаются наивысшие дары и что иногда одно и то же тело бывает с чрезмерностью наделено красотой, привлекательностью и талантом, вступающими одно с другим в такое соединение, что куда бы ни обращался такой человек, каждое его действие столь божественно, что, оставляя позади себя всех остальных людей, он являет собой нечто словно бы дарованное богом, а не созданное людским искусством..."

Кто из смертных имел дерзость сравняться с титанами и кто мог сравняться? И могла ли замахиваться на величие неведомая девушка с Украины, жестоко брошенная в рабство, лишенная свободы? Если и впрямь на кого-то проливались небесные дары, то ей суждены были разве что неверие и отчаянье. Если благодаря сверхъестественному напряжению души сумела она в рабстве добыть себе свободу, то это была пока что только свобода в любви. Казалось бы, что может быть выше для женщины, чем свобода в любви? Но ведь вся она держится на зависимости, вновь повергая тебя в рабство, правда, добровольное, сладостное, но все равно рабство, а в рабстве не может быть величия.

Тысячи раз представляла себе Роксолана свою смерть, когда за вратами серая зверствовали янычары, прижимала к груди крохотных своих детей, умирала вместе с ними, только теперь познав истинный ужас.

И когда уцелела, воскресла, родилась вновь, то родилась уже не Хуррем, а только Хасеки и Роксоланой. Должна была занять в своем времени место не какое-нибудь, а высокое. Не страшась сияния гениев, не склоняя головы перед могуществом повелителей века, один из которых хвастал, что в его владениях никогда не заходит солнце, а другой, которого должна была любить, ненавидя, и ненавидеть, любя, прозван был за свои великие победы над миром Великолепным. А еще ведь были в те времена и женщины, побуждающие к состязанию красотой, умом, несокрушимостью воли, врожденным даром.

Даже в страшном мусульманском мире промелькнула неугасимой звездой поэтесса Михри-Хатун, которую называли солнцем среди женщин. Родилась и жила она в Амасье, не захотела стать рабыней ни в чьем гареме, исповедовала свободную любовь, сама выбирала любовников при дворе шах-заде Ахмеда, погибшего впоследствии от руки своего жестокого брата Селима. Удивительная женщина! Поднялась над миллионами рабынь, воспевала свободную и вольную любовь, мечтала о мужчине, готовом пожертвовать даже жизнью ради любви:

Коль ты влюблен, то на пути любви

Не сберегай ты честь и стыд.

Приложи все старанья и на этом пути

Отдай даже душу, а не то потеряешь любимую.

Поэтесса не скрывала своих увлечений. Имена ее любовников становились известны всем: законник Муайед-заде, поэт Гувахи, сын поэта Синана-паши, Искандер Челеби. Этой необыкновенной женщины боялись даже такие талантливые люди, как поэт Иса Неджати. Жизнь царедворца научила его осторожности и предусмотрительности в выборе друзей и в проявлении симпатии, а тут вдруг какая-то неистовая женщина, бросившая вызов миру ислама, пишет назире на его поэзии! Обиду и злость он вылил в обращении к Михри-Хатун:

О ты, пишущая назире на мои стихи,

Не сходи с пути пристойности и приличия!

Не говори: вот в размере и рифме

Мои стихи стали подобными стихам Неджати.

Хотя и из трех букв состоят два слова,

Но разве одно и то же в действительности

порок и талант?

Могла ли эта женщина обращать внимание на чьи бы то ни было запугивания? Страсть была для нее превыше всего, она жила страстью и ради страсти. Когда Искандер Челеби бросил ее, поэтесса послала ему вслед строки:

Зарыдаю ль, о друг, я в разлуке с тобой,

Небеса и земля содрогнутся тогда,

Коль заплачу в тоске по тебе я порой,

Мои слезы затопят весь мир, как вода.

Словно бы перекликаясь с Михри-Хатун, отзывалась из-за моря венецианка Гаспара Стампа, умершая преждевременно от безнадежной любви к графу Коллальтино ди Коллальто. И хоть Гаспару Стампа приравнивали даже к Петрарке, но какая же страдальческая ее муза рядом с бунтарской Михри:

Мое бунтарское сердце, синьор мой, ушло с тобою.

Амура винить могу ли, что стал ты моей судьбою!

Бегут к тебе мои слезы, летят к тебе мои вздохи,

Они, как друзья, друг друга поддержат в дальней дороге.

А если они погаснут, те чистые самоцветы,

Тогда узнаешь, любимый, что меня уже нет.

(Перевод Виктора Есипова.)

Хуррем тоже писала стихи. Бились в ее душе тысячи песен, стояла над бездной, заглядывая туда, теперь могла заглянуть и на небо. Для Европы вельможная женщина-литератор была в те времена явлением обычным. Сестра короля Франции Франциска Первого Маргарита Наваррская своим "Гептамероном" навеки вошла в литературу. Стихи шотландской королевы Марии Стюарт, полные любовной страсти к графу Босуэллу, были использованы для обвинения ее в заговоре и убийстве законного мужа. Виттория Колонна, дочь великого коннетабля королевства Неаполитанского, благодаря своим стихам сблизилась с самим Микеланджело, а правительница небольшого Корреджио Вероника Гамбара тонкой лестью в своих стихах завоевала благосклонность папы Климента и императора Карла. Но то уже было при европейских дворах, где женщины если еще и не благоденствовали, то уже начинали царствовать, где становились всемогущими регентшами престола, как Екатерина Медичи во Франции, а то и королевами, как дочь Генриха VIII английского Елизавета. В мире ислама такая женщина могла вызвать даже не удивление, а осуждение и проклятие. Может, Роксолана была первой из османских султанш, которая отважилась писать стихи? Ну и что же? Не боялась ничего и никого, несмелые ее стихи, единственным читателем коих предполагался султан, были как бы испытанием для их любви. Каждый день посылала Сулейману в Эдирне коротенькие письма, в которых жаловалась на разлуку и одиночество.

Я была собеседницей скуки и тоски и полонянкой отчаянья.

Я зажигала факелы печали на всех путях ожидания.

Ежедневно птица Рох летела на небесном просторе желания.

Надеясь, что какой-нибудь голубь принесет от вас весть

Или же облачко прольет благодатную каплю на долину жажды.

Сочиняла стихи о своем султане:

Ты сизый сокол с гор

В просторе бескрайнем.

В ущельях гнездо от взглядов скрываешь.

Летишь под небеса, одинокий и злой,

И добычу на вершинах хищно раздираешь.

Между бездной и небесами была земля, и на той земле надо было утвердиться. Поначалу уверена была: детьми! Родить султану сыновей, дать наследников, стать их матерью, матерью этого чужого и враждебного трона. Как королева Бона, родившая польскому королю Зигмунту сына Зигмунта-Августа, как Елена Глинская, давшая московскому Великому князю Василию Ивановичу сына Ивана, который впоследствии станет знаменитым царем Иваном Грозным.

Елену Глинскую Великий князь московский Василий взял себе в жены, прожив двадцать один год с бездетной Соломией Сабуровой и отправив ее в конце концов в монастырь. Моложе Василия на двадцать пять лет, дочь литовского князя Елена быстро прибрала к рукам старого правителя. Заставила его, нарушая обычаи, сбрить бороду, отстраняла от двора и заключала в темницы родовитых бояр, после смерти Василия, став правительницей при малолетнем Иване, позорила царское ложе с боярином Овчиной; младшего брата Василия, Андрея Старицкого, велела бросить в тюрьму, надев на него железную шапку. Даже дядю своего Михаила Глинского сгноила в темнице, словно бы мстила за попранную свою молодость. Кажется, и умерла вскоре после этого не своей смертью, а отравленная подкупленными людьми, как это водилось в те времена, по крайней мере такого мнения придерживался посол австрийского императора Фердинанда Сигизмунд Герберштейн, посетивший Стамбул после того, как дважды побывал в Москве.

Королева Бона прибыла в Польшу, когда крымский людолов вез из Рогатина маленькую Настасю продавать на рабском торге в Кафе. Вызвала удивление и восторг своими золотистыми волосами и черными бровями, а еще резными сундуками - касонье, в которых привезла воистину королевское приданое: 115 сорочек, расшитых шелком, 96 чепцов, 52 платья, неисчислимое количество цепочек, застежек, ниток жемчуга, браслетов и перстней. Были там конечно же и бриллианты - привилегия правителей, оправленные в золото изумруды, придающие блеск глазам, сапфиры, обеспечивающие нежность кожи, белые кораллы, сохранявшие зубы от порчи. Везла Бона в сундуках и книгу своей близкой родственницы Катерины Сфорца "Как стать красивой", в которой среди других советов был и тот, как добиться светлой окраски волос: мыть в двенадцати травах, главные из которых розмарин, ромашка и алоэ, сушить на солнце. Из Кракова Бона переписывалась с элегантнейшей женщиной Италии маркграфиней Мантуанской Изабеллой д'Эсте, которая посылала ей итальянские стихи, описания новейших танцев, фасонов одежды, а также косметику, изготовленную ее придворными мастерами.