– Браво, Генриетта, – воскликнул Стожилкович, – ты по–прежнему проворней всех!
У большинства женщин тоже в руках было оружие, но они не успели прицелиться в выкинутую мишень.
***
– Как ты понял, Стожилкович вооружил этих старух, чтобы они могли дать отпор убийце, и каждое воскресенье он тренирует их: стрельба на звук, стрельба по мишени, стрельба из положения лежа, стрельба в броске, они палят напропалую, патронов не жалеют, вскидывают стволы быстрее молнии, поверь мне, нашим пионерам из угрозыска есть чему поучиться.
– Однако, несмотря ни на что, двоих все–таки прирезали, – заметил Пастор.
– Вот именно это и твердит без остановки Стожилкович. И они решили увеличить количество тренировок.
– Так вот что они называют «Активным сопротивлением Бессмертию»? – спросил Пастор, наконец–то вновь обретая улыбку.
– Вот именно, сынок, ну, что ты на это скажешь?
– То же, что и ты, – придется прикрыть эти игры, пока они всех не перестреляли.
Тянь грустно покачал головой:
– Прикроем во вторник, если ты согласен немного мне помочь. Они по вторникам собираются у одной глухой бабульки, чистят оружие, меняются, набивают гильзы, в общем, там у них что–то вроде оружейной мастерской или охотничьего клуба…
Помолчали. Потом:
– Скажи–ка, сынок, я вот одну вещь подумал.
– Да?
– А Ванини–то, он случайно не бабушкину ли конфетку проглотил?
– Все может быть, – сказал Пастор. – По крайней мере именно это утверждает Хадуш Бен Тайеб.
Тянь снова долго качал головой, потом сказал, улыбаясь в пустоту:
– Знаешь, там есть хорошенькие…
28
Они не оказали троим инспекторам ни малейшего сопротивления. Даже жалко было. У Пастора, Тяня и Карегга было ощущение, что они не обезоруживают банду, а воруют игрушки у сироток. Они так и остались сидеть вокруг большого стола с аккуратно разложенными миниатюрными весами, гильзами, порохом и пулями. (Они собирались заготовить патроны на неделю.) Они сидели, низко опустив головы. Они молчали. Они испытывали не то чтобы чувство вины, испуга или хотя бы беспокойства, просто они внезапно состарились, вернулись к своему одиночеству и скуке. Карегга и Пастор складывали конфискованное оружие в большой мешок, Тянь занимался боеприпасами. Все происходило при полном молчании Стожилковича, глядевшего настолько невозмутимо, что, казалось, он сам возглавляет операцию.
Каждый раз, проходя мимо, Тянь со страхом ждал, что югослав скажет: «Так это вы – вьетнамка? Отлично сработано». Но Стожил ничего не сказал. Он не узнал его. Стыд, который испытывал Тянь, от этого только усилился. «Перестань себя грызть, Господи Боже мой, нельзя же было дать им перестрелять всю молодежь призывного возраста! Мало тебе Ванини?» Но сколько Тянь ни уговаривал себя, стыд не отцеплялся. «С каких это пор ты так разоряешься по какому–то вонючему Ванини?» Эта мысль тоже не прибавила ему бодрости. Да настреляй они целый шашлык из разных там Ванини, он все равно готов озолотить этих стареньких, а теперь и безоружных стражей порядка. «Не говоря о том, что теперь они снова боятся, они снова, как гусыни со связанными лапами, ждут, когда им перережут глотку». В который уже раз Тянь сталкивался с собственным поражением. В конце концов, то, что этот псих еще бегает на свободе, – его вина! Он разоружает их, а ведь защитить их он не способен. У него даже нет подозреваемого – с тех пор, как он ближе узнал Стожилковича, версия Малоссена странным образом утратила всякое правдоподобие. Такой мужик, как Стожилкович, и вправду не мог дружить с убийцей.
***
Трое полицейских обошли стол. Теперь они стояли на пороге и мялись, как гости, которые никак не могут распрощаться. Наконец Пастор кашлянул и сказал:
– Сударыни, вас не арестуют и даже не будут вызывать в полицию, честное слово.
Он замялся:
– Мы не могли оставить вам это оружие.
И добавил, тут же пожалев о том, как глупо, как по–детски это прозвучало:
– Оно очень опасно…
Потом, обращаясь к Стожилковичу:
– Прошу вас, пожалуйста, пойдемте с нами.
Все конфискованное оружие было довоенным. Большинство составляли пистолеты всех разновидностей: от советских «токаревых» до немецких «вальтеров», включая итальянские «льизенти», швейцарские парабеллумы и бельгийские браунинги, но встречалось и автоматическое оружие, американские ручные автоматы «МЗ», старые добрые английские «стэны», и даже винчестер, карабин а–ля Джосс Рэндал с обрезанным прикладом и стволом. Стожилкович совершенно спокойно признал, что речь идет об оружии, собранном им в последние месяцы войны и предназначавшемся для его партизанского отряда в Хорватии. Но в конце боевых действий он решил запрятать оружие поглубже.
– Незачем ему служить для новых убийств, незачем ему работать на сторонников Тито, Сталина или Михайловича. Я с войной покончил. То есть думал, что покончил. Но когда начались убийства пожилых женщин…
Тут он объяснил, что совесть человека – странная штука, вроде пожара, – все думали, что его погасили, а он взял и разгорелся опять. Он вдоволь навоевался, и ничто на свете не заставило бы его снова вырыть оружие. Однако время шло, и с помощью телевизора он стал свидетелем достаточного количества подлостей, достойных применения его арсенала… Но нет, оружие было зарыто, раз и навсегда. И тут вдруг убийства старых женщин («наверно, потому что и сам я старею») ввергли его в пучину кошмаров, где несметные орды нервных молодых людей шли на приступ вот этих вот многоквартирных жилых домов (он смутно охватил жестом Бельвиль). Как будто стаю волков спустили на овчарню: «В моей стране волков хорошо знают», молодых волков, безрассудно любящих и ту смерть, которую они несут, и ту, которую они впрыснут себе в вены. Он сам знал упоение смертью, оно наполняло его собственную молодость. «Знаете, скольких попавших в плен власовцев мы зарезали? Именно зарезали, убили холодным оружием, потому что не хватало боеприпасов или под тем предлогом, что насильники наших сестер и убийцы наших матерей не заслуживают пули? Сколько, по–вашему? Ножом… угадайте. Если вам не представить общую сумму, скажите, скольких убил я сам? А ведь среди них были и старики, брошенные Историей на произвол судьбы, так скольких зарезал я сам? Я, семинарист–расстрига? Сколько?»
Поскольку ответа не последовало, он сказал:
– Вот почему я решил дать этим старым женщинам оружие против такого же молодого волка, каким когда–то был я сам.
Он нахмурил брови и добавил:
– Ну, в общем, мне так кажется…
Потом вдруг с жаром:
– Но они бы никому зла не причинили! Ничего плохого не должно было случиться, они хорошо натренированы, они стреляют быстро, но только при виде бритвы…
Болотно–русая тень Ванини неслышно проплыла над тремя полицейскими, которые не обратили на нее никакого внимания.
– Вот, – сказал Стожилкович, – это был мой последний бой.
И чуть улыбнулся:
– Даже лучшему делу приходит конец.
Пастор сказал:
– К сожалению, нам придется вас арестовать, господин Стожилкович.
– Конечно.
– Вам будет вменяться в вину только хранение оружия.
– На сколько же это потянет?
– В вашем случае – только на несколько месяцев, – ответил Пастор.
Стожилкович секунду подумал, потом абсолютно непринужденно сказал:
– Нескольких месяцев тюрьмы будет недостаточно, мне нужно не меньше года.
Трое полицейских переглянулись.
– Зачем? – спросил Пастор.
Стожилкович опять задумался, скрупулезно рассчитывая необходимое время, и наконец сказал своим спокойным голосом фагота:
– Я начал переводить Вергилия на сербскохорватский: это дело долгое и довольно сложное.
***
Карегга увез Стожилковича на своей машине, а Тянь и Пастор в нерешительности остались на тротуаре. Тянь молчал, сжав зубы и кулаки.
– Ты сейчас лопнешь от ярости, – наконец сказал Пастор. – Хочешь, я свожу тебя в приличную аптеку?
Тянь отмахнулся:
– Ничего, сынок. Может, немного пройдемся?
Мороз опять завладел городом. Последний холод, последний решительный натиск зимы. Пастор сказал:
– Странно, Бельвиль не верит термометру.
В этом была доля правды, даже при минус пятнадцати Бельвиль не терял красок, Бельвиль по–прежнему играл в Средиземноморье.
– Мне надо кое–что тебе показать, – сказал Тянь.
Он раскрыл ладонь под носом у Пастора. В ладони Пастор увидел пулю 9 мм с гильзой, надпиленной в форме креста.
– Взято у глухой бабули, хозяйки квартиры. Такими штучками она набивала барабан П–38.
– Ну и что?
– Из всех конфискованных боеприпасов только вот этим можно разнести голову Ванини, как дыню. Надпиленная пуля пробивает, потом внутри взрывается, и в результате – Ванини.
Пастор рассеянно сунул гильзу в карман. Они вышли на бульвар Бельвиль и, как примерные граждане, остановились на перекрестке в ожидании красного света.
