Бубнов был здоров (во всяком случае - физически) и полон энергии. Облаченье соответствовало всем правилам - на голове свернутая из газеты шапка, на теле белый халат, на руках резиновые перчатки. Стремянки не нашлось, но наличествовала кисть с длинной рукояткой, которой он без труда дотягивался до потолка. Позаботился больной о порядке, прикрыв топчан старыми газетами и журналами "Огонек" с отодранными обложками, а окно занавесив потертым байковым одеялом. Горела лампочка и это было почти единственное белое пятно в выкрашенном в черный цвет изоляторе. Бубнов не пожалел ни потолка, ни пола, а Слава еще подумал - задержись они с Оксаной и тот покрасил бы окно и постель.
Осознав, что произошло, Слава инстинктивно отшатнулся и быстро посмотрел на девушку. Почему-то, его больше заинтересовала ее реакция. Ничего особо нового она не изобрела в стандартном наборе чувств на нестандартные ситуации. Оксана замерла, побледнела, прижала пальцы к губам. Наморщила лоб и уставилась себе под ноги. Беспокоилась она напрасно - линолеум уже высох и туфли к нему не липли. Даже краской пахло не так уж и сильно.
- Я только-только окно закрыл, - объяснил Бубнов, накладывая на штукатурку потолка последние мазки. Кисть заодно срывала мелкие крошки побелки и они вились в воздухе наподобие шлейфа после новогоднего снегопада. - Чуть-чуть сам не отравился - в башке хэви на попсу сразу съехал.
- Ты что наделал? - потрясенно спросила Оксана и ногой захлопнула дверь.
- Потрясающе, - восхитился Слава. Именно восхитился, в третий раз в жизни пережив такое сугубо личное, маленькое, ни на что не претендующее чувство откровения, когда узнаешь, что разноименные знаки дают "минус", или видишь лицо Насти. - Как ты здесь не задохнулся только.
Бубнов опустил черную кисть в черное ведро, пошевелил черными пальцами в воздухе, победно посмотрел на Славу и Оксану. Слава важно надулся, сцепил руки на животе, слегка выгнув спину, неистово завращал большими пальцами и осторожно обошел комнату по периметру.
- Великолепно... Потрясающе... Брависсимо... Отлично... А, вот здесь у нас потек, а... Ну тут полный шармант, неожиданно... Негаданно... Минимум средств, но результат! - сопел он себе под нос, угадывая в глубине краски свою восхищенную тень.
- Что ты наделал, Слава, - грустно повторила Оксана.
- Пардон, мадам, - извинился Бубнов, отдирая от ладоней прилипшую, пропотевшую резину. - Это вся я. Целиком и полностью моя инициатива. Лежу я, лежу, скелета уже не бо-ю-ююсь, - он ловко закинул на батарею перчатки, сквозь желтизну которых просвечивала чернота, живо и остро ассоциировавшаяся с абдономальной хирургией, - сна в рыле нет, Скорпионы муру о ветре затянули. В общем, жить хочется, аж тоска взяла. Нет, Славка, точно.
- Угу.
- А ты, Ма... Оксана, чувствовала когда-нибудь страстное желание перестать хорошо существовать? Когда тебе так хорошо, что любая шальная мелодия, ритм о возможных печалях просто как ножницы в ухо, или сверло в зубы?
Слава с ухмылкой перевел взгляд на Ма..., тьфу, Оксану.
Оксана кусала губы. Оксана метала молнии. Оксана драла кружевной платок не первой свежести.
- И ты покрасил все в черный цвет, - пожалел девушку Слава.
- И я покрасил все в черный цвет, - многозначительно поднял палец Бубнов.
- Невыносимо, - кратко определила Оксана.
Прошло лишь несколько оборотов секундной стрелки по пустому циферблату, но Слава и сам в полной мере ощутил нарастающую, давящую, вгрызающуюся в горло невыносимость. Словно тебя законопатили в тесном гробу, где пятки упираются в слишком близкий скос, колени скребут о грубую, неотесанную крышку, рвущееся с криком дыхание глухо стукается об отделяющую от печальной ночи рыхлую, но неподъемную землю. И ты физически ощущаешь натянутую до предела и готовую порваться пленку, пусть и испуганного, смертельно испуганного, но все же еще разумного Я под неистовым напором вылезающего из бездны души звериного, ничего не соображающего естества, чья смерть будет не в покое, а в содранных с пальцев коже и ногтях. Он заставил себя несколько раз глубоко вдохнуть и еще глубже выдохнуть, выбросить набравший внутреннего страха воздух, так, чтобы сердце сбилось с адреналинового ритма, застучало быстрее, но уже просто от кислородного голодания.
Чернота нисколько не намекала на бездну космоса или, в крайнем случае, на извилистые пещерные миры, где было тесно и темно, но был выход, а где-то, может быть, шумела далекая река в венах земли. Краску Бубнов наложил не слишком аккуратно, кое-где бугрились гладкие, сытые натеки, отражающие скудный цвет, но в общем ему удалось создать атмосферу нечто, несовместимого с соседствующим мирком средней школы.
- Ты гений, Вадик, - искренне признался Слава. Сладкая жуть протискивалась в легкие и ему пришлось обхватить себя, унимая дрожь. Оксана сняла очки и сунула их в кармашек передника.
- Еще бы окна закрасить, - честно посоветовала она.
Бубнов привстал на цыпочки, протянул к окну кисть (Оксана успела отпрянуть от такого мушкетерского выпада), сдернул одеяло и мазнул стекло краской. Оставленная загогулина очень напоминала руку с непропорционально разросшимися пальцами.
- Привет из космоса, - прокомментировал Слава. - Не надо, Бубнов, не старайся. Я все понял. Я даже ВСЕ понял.
Тот уловил угрожающую тональность, в очередной раз бухнул черную кисть в черное ведро с черной краской.
- О кей, бэби.
Оксана придирчиво осмотрела передник и рукава, взяла Бубнова под руку и повела к двери.
- Ты, Вадик, иди, иди. Сейчас уже звонок на урок будет. А мы пока здесь посидим, подумаем, что дальше делать. Иди, иди.
Взявшись за перепачканную ручку, Бубнов растерянно оглянулся, но Слава прощающе махнул рукой - давай, мол, бэби.
И все же здесь чего-то не хватало. Бывает странное чувство - не дежа вю, не желание гармонии, не воспоминание о давнишнем сне..., хотя, возможно, и воспоминание, точнее - неясная тень, старая краска, проступающая сквозь черный лак. Очень далекое, забытое и нужное. Слава потер мочку уха и потерянно осмотрелся. Страшный, черный уют с соседями. Диван и собака. Невыносимое существование, рядом с которой меркнут стены. Страх все же поймал его и слюнявое тепло не спасло. Его так просто не вытолкнешь, не испугаешь декорацией, не втиснешь себя в сценарий или пленку. Разноцветные волосы, щетинка на голове очень идут, идут и, как не пытаешься, не можешь удержаться на грани предписанного бытия. Идешь по снегу, почему-то очень сильно снизу подтаявшему. Нога проваливается только тогда, когда переносишь вес, падаешь и хочешь шагнуть. Но тебя не держит предательски надежная, крупчатая масса. Твердость, опора - только для стоящих, а еще лучше - лечь. Вода заливает ботинок, словно покрываешься там холодным потом. Страх, вот плата за все новое. Нет, неправда. Все высокопарное - неправда. Просто плата за себя, за право быть самим собой, и кто виноват, что ты - это только страх.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
