Читаем без скачивания Нить - Виктория Хислоп

Наверху, в спальне, стоял огромный пустой шкаф, и Катерина повесила туда несколько платьев. Для женщины ее профессии одежды у нее было немного, и муж уже выразил желание, чтобы ближайшие месяцы она посвятила шитью новых нарядов для себя.

– Моя малышка должна выглядеть красоткой! – сказал он утром, похлопывая ее пониже спины. – Так что берись за дело, сшей себе что-нибудь. У тебя же есть швейная машинка?

Зингер, подаренный Константиносом Комниносом несколько лет назад, еще вчера привезли с улицы Ирини, и теперь он стоял на полу в столовой.

Вечером Гургурис принес домой несколько отрезов материи: бледно-розовой в клетку, желтой с красными розочками, мятно-зеленой в полоску. Все они были не в ее вкусе, но она решила, что теперь это входит в требования ее новой «работы»: одеваться так, как хочет муж.

Домработнице, очевидно, было сказано, что кухарка в доме больше не требуется. Она по-прежнему приходила раз в день – подмести полы и отполировать и без того сверкающую мебель, – но готовку Гургурис желал препоручить жене. С трепетом Катерина раскрыла поваренную книгу – свадебный подарок Евгении. Раньше она готовила только по устным рецептам, приспосабливая их к своему вкусу, подбирая нужное количество трав и специй, и следовать печатным инструкциям было непривычно.

Каждый день молодая супруга отправлялась гулять, часто заходила к Евгении, которая еще с конца войны работала дома. Изредка и Евгения бывала на улице Сократус, хотя как-то раз неосторожно проговорилась, что в этом огромном мрачном доме ей делается жутковато.

– Мне тоже, – вздохнула Катерина, – а мне здесь жить…

Они сидели на кухне за эмалированным столом, на одном конце которого уже были сложены продукты для ужина.

– Но он, по крайней мере, красивый и просторный, – поспешно добавила Евгения.

Катерина начала мыть чашки. Муж любил каждый вечер съедать ужин из трех блюд, и пора было приниматься за готовку.

– Как семейная жизнь? – шутливо спросила Евгения.

– Я справляюсь.

Ответ был, пожалуй, слишком поспешным, зато правдивым. Она справлялась с этой новой жизнью, как с необходимой работой. Каждый день ей нужно было выполнять определенные обязанности, чтобы соответствовать роли жены, кухарки и экономки.

Гургурис решил, что она должна сидеть дома. Если попадется какая-то особо важная или сложная работа, он принесет домой, и пусть себе шьет, а в мастерской ей делать нечего.

Месяцы проходили спокойно. Катерина взялась за шитье одеял для спален и стала понемногу добавлять дому те чисто женские черточки, которых ему, как ей казалось, не хватало. Она научилась отключаться от мыслей о прошлом и о будущем, и шитье, как всегда, помогало в этом. Каждый стежок делался в настоящем, здесь и сейчас – иначе было нельзя. В прошлом остался Димитрий, а в будущем ее ждал только ежедневный страх перед возвращением мужа.

Дел Катерине хватало – нужно было ходить на рынок Модиано, готовить, шить и иногда навещать Евгению, – а вскоре ей пришлось взять на себя еще одну обязанность. Через полгода, недовольная тем, что ей пришлось уступить роль кухарки, домработница объявила, что уходит.

– Завтра помещу объявление в газете, – сказал Гургурис, на каждом «т», «б» и «п» обдавая Катерину брызгами супа, который она приготовила на этот раз. Это был суп из лобстера, и красновато-коричневые пятна сразу проступили на бледно-розовом платье.

Катерина кивнула. При таком огромном количестве безработных вряд ли придется долго ждать, пока кто-нибудь откликнется, хотя многие женщины готовы были скорее просить милостыню, чем убирать чужие дома.

На следующий день, обходя дом с тряпкой в руках, Катерина обнаружила, что все эти месяцы уборщица делала свою работу спустя рукава. Все, что на виду, блестело, а вот под шкафы и за спинки мебели она никогда не заглядывала. Катерина с удовольствием распахнула ставни и стала наводить чистоту. Это была довольно приятная работа, и дом показался уже не таким мрачным, когда в окна хлынул свет.

Она начала с прихожей и гостиной, а затем настала очередь кабинета Гургуриса. Там было несколько десятков книг, но корешки у всех необмятые. Все они стояли здесь просто для видимости.

Никакого толку от них, подумала она, обметая книги, только пыль собирают.

Том Ницше трогать не стала.

Она переложила со стола какие-то бумаги, чтобы отполировать его до блеска, а затем занялась потускневшими латунными ручками на выдвижных ящиках. Один из ящиков был приоткрыт, и кое-что в нем привлекло ее внимание. Там лежала какая-то папка, и на обложке большими аккуратными буквами стояло два имени: «Морено – Гургурис».

Увидев свою новую фамилию рядом с фамилией давних друзей, Катерина вздрогнула. Она часто думала о Морено, и каждый раз, когда бывала у Евгении, о них вспоминали с печалью и гневом. Они так и не узнали, что случилось с Элиасом, не слышали даже, добрался ли он до Палестины.

Катерина на секунду почувствовала себя виноватой: нехорошо рыться в бумагах мужа, но все же открыла ящик и вынула папку. С минуту посидела за столом, глядя на нее. Еще не поздно было вернуть ее на место, но демон любопытства уже овладел молодой супругой, и, еще секунду поколебавшись, она раскрыла ее.

Сверху лежал лист бумаги с какими-то цифрами, похожий на приходный счет, потом документ с печатями муниципалитета Салоников, а дальше, на плотной пергаментной бумаге «Свидетельство о праве собственности» на мастерскую на улице Филиппу. Насколько она поняла, предприятие обошлось ее мужу в очень небольшую сумму, в несколько раз меньше той, за которую можно было купить хотя бы дом на улице Ирини, и выплатил он ее сразу же, единовременно. Фактически предприятие досталось ему даром.

Дальше шла переписка, предшествующая продаже, и Катерина стала жадно читать письма, не веря своим глазам.

Она сразу же узнала подпись под первым письмом. Это было то же имя, что и на книге Ницше. За годы оккупации, когда офицеры были частыми гостями в мастерской, она запомнила несколько немецких слов. Среди них были «guten Tag», «bitte» и «danke schön». Вот эти слова она и увидела в конце письма: «Danke schön» – «спасибо».

Следом шло несколько писем от мужа в Службу по утилизации еврейской собственности и ответов на них. Катерина разложила их в хронологическом порядке и начала читать. Руки у нее неудержимо дрожали.

Первое письмо от Гургуриса было датировано 21 февраля 1943 года и отправлено из Ларисы. Катерина подсчитала, что это было еще до того, как Морено уехали из Салоников. В письме муж излагал просьбу передать ему «прибыльный и процветающий бизнес „Морено и сыновья“». Писал, что его предприятия в Верии и Ларисе уже хорошо зарекомендовали себя, и теперь он хочет расширить бизнес в Салониках. В ответ на это его просили представить доказательства лояльности правительству. За этим следовало еще несколько писем, и, читая их, Катерина почувствовала поднимающуюся тошноту. Там упоминалось о нескольких денежных пожертвованиях на правительственные нужды, а в последнем, написанном в июле 1943 года, был список имен. Она сама не заметила, как стала читать вслух.

Матеос Керопулос, партизан;

Гианнис Алахузос, партизан;

Анастасиос Макракис, партизан;

Габриэль Перес, скрывается под чужим именем;

Даниэль Перес, скрывается под чужим именем;

Иаков Шустель, скрывается в христианской семье под чужим именем;

Соломон Мизрахи, скрывается в христианской семье под чужим именем.

Было очевидно, что по наводке Гургуриса всех этих людей арестовали. Еще первые трое, возможно, просто попали в тюрьму, но остальные – Катерина точно знала – были отправлены в Польшу или даже убиты прямо на месте.

Теперь ей все ясно. Благодарность немецких офицеров ее муж заслужил предательством и коллаборационизмом.

Она закрыла папку и с полчаса, если не больше, сидела за столом, уронив голову на руки, парализованная ужасом и нерешительностью. Нельзя показывать виду, что она открыла секрет мужа, но как же теперь жить с этим знанием? Как дальше жить с этим человеком?

Положив папку обратно в ящик, женщина встала и вышла из комнаты. Чудовищная ошибка, которую она совершила, лежала на душе тяжким грузом. Никто ее силой не гнал замуж за Григориса Гургуриса, и теперь она должна расплачиваться за собственную глупость. Никто тут не виноват, кроме нее самой.

Катерина вышла на кухню, закрыла все окна и ставни и включила тусклую настольную лампу. Машинально начала готовить ужин, но слезы гнева и отчаяния градом катились по лицу, и она почти не видела, что делает.

Тук-тук-тук-тук…

Нож раз за разом опускался на разделочную доску.