Ровно в десять утра эта чертова субмарина на колесах остановилась прямо у моего подъезда. Правда, с третьего этажа она выглядела уже не субмариной, а гигантским металлическим пирожным. Триста детей, навалившись все вместе, уплели бы такое пирожное не раньше, чем за две недели. Мы с подругой присели на подоконник и долго разглядывали эту махину сверху, не говоря ни слова. Небо над нами было пронзительно-чистым – настолько чистым, что делалось не по себе. Небо из экспрессионистских фильмов довоенного кинематографа. Далеко-далеко в этом небе завис неестественно крошечный вертолет. Без единого облачка, Небо смотрело на нас в упор, точно исполинский глаз с ампутированными веками. Я запер окно, отключил холодильник и проверил газовый вентиль. Вещи в стирку собраны, постель застелена, пепельницы вымыты, бутыльки-пузырьки в ванной выстроены строгими рядами. За квартиру уплачено на два месяца вперед, подписка на газеты отменена. Уже стоя в дверях, я лишний раз окинул взглядом квартиру – обезлюдевшую, залитую неестественной кладбищенской тишиной. Я смотрел на нее – и думал про четыре года, что мы провели здесь с женой, и про детей, которые могли бы у нас получиться. Распахнулась кабина лифта, подруга окликнула меня. И тогда я закрыл железную дверь и запер ее на ключ.
Водитель, дожидась нас, самозабвенно тер влажной тряпкой лобовое стекло автомобиля. Как и прежде, на всем корпусе железного монстра не было ни пылинки, ни пятнышка, и лишь сумасшедшее солнце расплескивало по черной зеркальной поверхности ослепительные протуберанцы. Казалось, дотронься – и от руки только угли останутся.
– Доброе утро! – сказал водитель. Тот же самый водитель-католик, что вез меня в прошлый раз.
– Доброе утро! – сказал я.
– Доброе утро! – сказала подруга.
Она держала кошку, я – пакеты с консервами и песком.
– Чудесная погода, на правда ли? – произнес водитель, глянув вверх. – Небо прямо просвечивает! Я кивнул.
– Через такое небо, наверное, послания Бога проходят легче всего? – поинтересовался я.
– О нет, вовсе нет! – отвечал мне водитель с улыбкой. – Послания Бога и так уже есть во всем, что нас окружает. В цветах, в камнях, в облаках...
– А в автомобилях? – спросила моя подруга.
– И в автомобилях, – подтвердил водитель.
– Но ведь автомобили делают на заводах! – не удержался я.
– Во всем, что делают люди, обязательно скрывается воля Бога.
– Как клещ в ухе? – спросила подруга.
– Как воздух, – уточнил водитель.
– Что же – выходит, в автомобилях, сделанных в Саудовской Аравии, должен сидеть Аллах?
– В Саудовской Аравии не делают автомобилей.
– Что, в самом деле?
– В самом деле.
– Тогда какой бог скрывается в автомобилях, которые делают в Америке для экспорта в Саудовскую Аравию? – спросила подруга. Вопрос был не из легких.
– Да, надо же вам все про кошку объяснить!.. – пришел я на помощь водителю.
– Милая киска! – отозвался тот с заметным облегчением.
Киска могла показаться какой угодно, но только не милой. А точнее – всем своим видом она доказывала обратное. Шерсть на боках вытерлась, точно ворс истоптанного ковра, хвост выгнулся кочергой под углом в 60 градусов, зубы пожелтели, левый глаз гноился от раны трехлетней давности, зрение становилось все хуже. В последнее время я просто не знал, в состоянии ли бедняга отличить старый кед от картофелины. С лап ее горошинами свисали мозоли, уши разъело клещом, и уже просто от старости это сокровище портило воздух по всей квартире раз двадцать на дню. Когда жена только притащила ее домой, подобрав под скамейкой в парке, это был совершенно обычный котенок; но годы шли, и по склону семидесятых бедное животное уже катилось, как шар в кегельбане, к собственному концу. Даже клички у нее не было. Являлось ли отсутствие клички для кошки трагедией, или же ей так было лучше – этого я не знал.
– Кис-кис – сказал водитель, наклонился к кошке, однако трогать не стал. – Как зовут?
– Никак не зовут, – ответил я.
– Ну, каким-то же словом вы ее подзываете?
– Не подзываю, – сказал я. – Она просто так существует.
– Но все-таки... Это же не какой-нибудь неподвижный предмет; раз перемещается туда-сюда по собственной воле – значит, должно быть и имя.
– Селедки в море тоже перемещаются по собственной воле, однако никто почему-то не придумывает для них имена!
– Между селедкой и человеком не может быть отношений, основанных на эмоциях. И к тому же, селедку зови, не зови – она своего имени все равно не услышит. Хотя, конечно, называть что-нибудь или не называть – дело глубоко личное.
– По-вашему, человек называет отдельным именем только то, что двигается, переживает и имеет уши, так, что ли?
– Именно так! – и водитель несколько раз кивнул, словно убеждая в своей мысли себя самого. – А ничего, если я сам ее как-нибудь назову?
– Да мне все равно, – пожал я плечами. – Но как?
– Ну, например – Селедка. Ведь до сих пор с ней обращались как с селедкой... Как думаете?
– По-моему, совсем неплохо.
– Ведь правда? – и он просиял от гордости.
– А ты как думаешь? – спросил я у подруги.
– Замечательно! – сказала она. – Прямо как в дни Сотворения Мира...
– Да будет Селедка! – изрек я торжественным тоном.
– Селедка, ко мне! – позвал водитель и взял кошку на руки. Та с перепугу укусила его за большой палец и тут же испортила воздух.
* * *
Водитель довез нас до самого аэропорта. Пока мы ехали, кошка смирно сидела рядом с водителем. И всю дорогу пускала газы. Это я понял, заметив, как водитель то и дело приоткрывает окно. Я подробно рассказал ему, что нужно и чего нельзя делать с кошкой. Как чистить ей уши, где покупать дезодорант для песка, сколько давать еды и так далее.
– Можете не беспокоиться, – сказал водитель. – я позабочусь. Я же теперь ей крестный отец, как-никак...
Дорога была совершенно пуста, и машина неслась по ней к аэропорту, точно лосось по реке на нерест.
– А почему, например, у кораблей есть имена, а у самолетов – нет? – спросил я водителя. – Почему все самолеты называют только номерами: Девятьсот Семьдесят Первый, Триста Двадцать Шестой, – и никто не придумывает и для них имена – что-нибудь типа «Летучий Ландыш» или, скажем, «Роза Небес»?
– Наверное, самолетов гораздо больше, чем кораблей... Массовая продукция.
– Ну что вы! Корабли – та же массовая продукция, и уж их-то на свете побольше, чем самолетов!
– Да, но... – и он на несколько секунд замолчал. – Это же все равно, что давать имена городским автобусам!
– А что? По-моему, автобусы с именами вместо номеров – это так романтично! – вставила подруга.
– Если всем автобусам в городе дать имена, то пассажиры начнут привередничать, выбирая, какой автобус им больше нравится. Скажем, на всем маршруте от Синдзюку до Сэндагая все будут ждать «Антилопу», а на «Ослика» садиться никто не захочет!
– сказал водитель.
– А ты как думаешь? – спросил я у подруги.
– Это верно, – кивнула она. – Я бы тоже не села на «Ослика».
– А вы представьте, каково водителю «Ослика»! – заговорила в водителе профессиональная солидарность. – Водитель «Ослика» ведь ни в чем не виноват!
– Это точно, – согласился я.
– Ну да, – вроде бы согласилась и она. – Но на «Антилопе» я бы все-таки прокатилась!..
– Я все понял! – осенило вдруг водителя. – Для кораблей просто продолжают придумывать имена – по традиции, сложившейся еще до того, как возникло массовое производство. Если рассуждать логически, это – все равно что придумывать кличку для лошади. У тех самолетов, что использовались как чьи-то персональные лошади, были свои имена. Помните – «Энола Гей» или «Дух Сент-Луиса»... Предмет отождествлялся с существом, способным на ДУШЕВНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ.
– Выходит, главное условие для получения имени – это наличие души?
– Вот именно.
– А что, цель, с которой имя дается – это уже второстепенный фактор?
– Именно так. Для выполнения цели вполне достаточно чисел. Вспомните, что делали с евреями в Аушвице...
– Да уж, – сказал я, – Ну, хорошо: допустим, что «способность к душевному взаимодействию» – главное условие для получения имени. Ну, а как же тогда появились имена у станций метро, парков, бейсбольных полей? Здесь ведь душа не при чем!
– Так ведь если станции метро никак не назвать – это ж какая путаница начнется...
