Читаем без скачивания Уйди во тьму - Уильям Стайрон

— Почему, ты думаешь, они приехали сюда? — спросила Эдриенн. — После всего, что было между ней и Элен?

Он покачал головой:

— Не знаю, дорогая, — и собрался сказать о трогательных таинственных узах, связывающих отца с дочерью, поскольку у него самого были девочки, но передумал и поехал дальше. — Жизнь — странная штука.

А дело в том, что за приезд Пейтон домой для венчания отвечая Лофтис, и, проснувшись в этот день, когда ранний солнечный свет диагоналями мягко расчертил одеяла, а морозный воздух с запахом горевших вдалеке листьев овеял его щеки, проникнув сквозь щель в окне, он почувствовал себя таким счастливым, как никогда за многие годы, и молодым, и странно голодным, чувствуя голод, глубоко засевший в желудке, какого у него не бывало с давних времен, когда он жил в школе-интернате и, проснувшись воскресным утром от ленивого звона колокольчика, зевал и потягивался, глядя на октябрьский свет, окрашенный дымом и пыльцой, в которой кишели мириады, и снова зевал и потягивался, вдыхая доносившийся снизу, из кухни, запах свежеиспеченных блинов и чувствуя необъяснимый, и сонный, и буйный голод неизвестно на что — возможно, на блины, возможно, на женщину, чтобы она залезла к нему в постель, а скорее всего и на то и на другое.

Сейчас он зевнул, сел в постели, чтобы легче было рыгать, и, посмотрев на себя в оконном стекле, нашел, к своему восторгу, что все еще хорошо выглядит. Элен, вспомнил он, сказала то же самое всего лишь прошлым вечером во время перерыва в концерте, на который они ходили, и ему было приятно подтвердить ее суждение, сцепив зубы и сузив глаза, так что в оконном стекле появилось нечто похожее на лорда Маунтбеттена. Из-за неровности стекла он вдруг, однако, превратился в чахлого стареющего сатира и вылез из постели, немного стыдясь своего чванства. Чувствовалось, что в доме к чему-то готовятся, и снизу доносились звуки движения. Хотя было еще только девять часов утра, внизу на подъездной дороге под платанами стоял фургон фирмы, обслуживающей свадьбы, весь разрисованный розовыми голубями и подругами невесты. Радость Лофтиса при пробуждении шла изнутри, была восхитительна и чувственна, она была тем более сильной, что за последние несколько месяцев возникла от сознания отошедшей в прошлое беды, — так скалолаз, которому приснился страшный сон про лавину, проснувшись утром и благополучно выбравшись из палатки, вдыхает живительный альпийский воздух. Радость Лофтиса была безгранична и немного переливалась через край, и в порыве доброжелательности он распахнул окно и крикнул Эдварду, вышедшему из-за фургона в своей форме полковника и потягивавшему вроде бы пиво:

— Привет!

Эдвард, прищурившись, посмотрел вверх, приподнял стакан.

— Привет, старина. Пора вылезать из кроватки!

— Я уже вылез. Не холодно на улице пить пиво? Я думал, вы уже должны были уехать в Вильямсбург.

— Я оставлен надзирать. Элен поехала сама. Она сказала, что лучше мне быть здесь, помочь. Ха! — Он глотнул пива, оставив на губе кружево пены. — Ха! Ну как израненный в боях ветеран способен помочь на свадьбе? Это дело женское.

Эдвард выжил в боях под Гвадалканалом, получив раны в шею и, как он называл, «тум-тум», и не очень старался скрыть это. Он накануне вечером поздно приехал из Кэмп-Ли, но Лофтис не желал, чтобы его отвлекали.

— Когда она уехала?

— Около часа назад. Она заберет Пейтон и того парня из дома той девушки, где они остановились и должны были позавтракать, прежде чем приехать сюда. Элен звонила им по телефону. Спускайтесь, старина, и давайте выпьем накоротке. Откроем празднество и…

Лофтис снисходительно улыбнулся:

— Нет, спасибо, старина. Я не спешу.

И он опустил окно, поскольку холодный утренний воздух начал проникать под его пижаму. Упоминание о выпивке пронеслось мрачным облачком в его сознании, поскольку среди принятых им решений первым номером значилось решение о воздержании. Но мысль о выпивке прошла — достаточно было того, что приезжает Пейтон, — и он поскреб себя в ванне под звуки собственного безыскусного тенора, а пел он песню Кола Портера и думал о том, сколь многое обещает жизнь, о дисциплине и об исполнении желаний. Он плескался по-детски, выпуская воздушные пузырьки из мочалки и устраивая мыльную пену на волосах живота. И самое замечательное, подумал он, самое замечательное то, что Элен не только снова стала женой, матерью, hausfrau[22], не только стала вместе с ним заманивать Пейтон в лоно семьи, но и добровольно согласилась сделать первый шаг, приняв ее. Вчера вечером, вернувшись с концерта, Элен нервничала и была встревожена, так что Лофтису пришлось ее успокаивать.

— Вы думаете, она будет злиться и злобствовать, Милтон? Как вы думаете, что она скажет? Должна ли я… сделать первый шаг? Ну, вы понимаете: поцеловать ее? Скажите же мне, Милтон! Ох, я так волнуюсь… Скажите мне, дорогой: если она уже не злится, почему она сидит в Вильямсбурге, вместо того чтобы приехать домой? Почему…

Он осторожно взял ее за плечи и снова все повторил: она, конечно же, не будет злиться. Разве ее письма, адресованные им обоим, не доказывают этого? Разве она сама, Элен, не убедилась в этом месяцы назад — после всей переписки между ними, сначала неприветливой, с бесконечными заминками, а потом ставшей нежной, без слов прощающей, такой, какими были их письма в былые дни? Да, письма, конечно, не окончательное доказательство, но разве они не являются достаточным признаком, разве они не дают шанса? Не глупите, Элен.

Таким образом, она постепенно успокоилась и согласилась с ним. Собственно, он так преуспел убедить ее в добрых намерениях Пейтон, что она сделала совершенно удивительное предложение. Лофтис не поедет. Это она поедет с Эдвардом в Вильямсбург за Пейтон и Гарри, тем самым показав девочке, что она всего лишь хочет приветствовать ее как мать — одинокая, любящая, без Лофтиса, который своим присутствием может только развеять впечатление, какое она хочет произвести, — впечатление женщины, одиноко появившейся под октябрьским солнцем, одновременно кающейся и прощающей, и в силу своего одиночества являющейся символом смирения и раскаяниями теплой материнской любви. Лофтису это показалось немного театральным, но он знал, что Элен бывает иногда не чужда позерства, и сказал:

— О’кей, Элен, делайте так, как считаете лучше.

Что же до того, почему Пейтон и Гарри провели ночь в Вильямсбурге (в доме давней подруги из Суит-Брайера), то у Лофтиса на этот счет было свое мнение: возможно, Пейтон до сих пор немного боится своего дома и пытается облегчить свое постепенное возвращение домой, но он не поделился этой мыслью с Элен.

Элен тогда легла спать. Был еще ранний вечер. Лофтис остался один, и хотя был рад тому, что Пейтон наконец возвращается домой, он не мог по какой-то непонятной причине определить, чему он, собственно, радуется. Он прошелся по комнатам, поправляя картины, вытащил букашку из наполненной водой вазы для цветов — такие вазы были расставлены по всему дому для свадебных букетов. Он прошел на кухню, где за столом сидели Элла и Ла-Рут вместе со Стонволлом, сыном Ла-Рут. Элла и Ла-Рут готовили закуски, а четырехлетний Стонволл был занят поеданием их. Это был тощий маленький мальчик, бледнокожий, как белый человек, произведший его на свет, и глаза у него были как орешки, плавающие в двух лужицах молока. Когда Лофтис вошел, он обратил к нему эти глаза с любопытством и страхом, и Ла-Рут тихонько шлепнула его по пальцам.

— Не мешайся со своей рукой — убери ее отсюдова! — крикнула она. — Плохой мальчишка.

— Вы только посмотрите на нас, — весело произнес Лофтис. — Как мы поживаем?

Стонволл нырнул под стол.

— Мы — замечательно, спасибо, — жеманно произнесла Ла-Рут, нависая всей своей массой над чашей, полной резаных оливок, — радуемся жизни здесь, на кухне, готовясь к свадьбе. Бог ты мой, да тут же и сыр, и зеленые оливки, и черные оливки, и цветная капуста, и маринады «Хайнц», и икра селедки…

— Ты, наверное, имеешь в виду осетровую икру, — прервал ее Лофтис.

— Нет, — продолжала Ла-Рут, — я совсем не про то. Мама сказала мне…

— Заткнись, — сказала Элла. И посмотрела на Лофтиса со смущенной кривой улыбкой. — Клянусь, счастливы вы, правда? Клянусь, душа у вас радуется, верно?

Он согласился, жуя кусочек сельдерея, что это радует его душу, и направился к холодильнику за пивом, но тут Элла, сморщившись, в порицании сказала:

— Ну а теперь не стыдно вам?

— Всего одну бутылочку, Элла? Последнюю, перед тем как у меня отберут мою крошку. Одна бутылочка не повредит, Элла.

Она нехотя дала разрешение легким кивком и с сердитым видом наклонилась над сковородкой, полной хлебных мякишей, а Ла-Рут тихо хихикнула.

— Вылезай оттуда, Стонволл, — сказала она. — Он тебя не укусит.

— Не говори мисс Элен, — сказал Лофтис и направился на заднее крыльцо с холодной, вспотевшей бутылкой пива в руке.