Читаем без скачивания Зной прошлого - Георгий Николов

Нас разделили на группы и вновь отправили рыть колодцы. Вода уже доходила до груди, и, хотя мы старательно вонзали лопаты в дно, наверх удавалось поднять лишь горсть песку: вода размывала землю. Никогда мы не работали так упорно. Когда нас по вечерам везли в закрытом грузовике обратно в жандармский застенок, никто не мог головы поднять от усталости. Несколько дней мы старались тяжелым трудом притупить боль утраты. Все же наши усилия узнать что-либо о судьбе товарищей оставались безрезультатными. Жандармы продолжали упорно молчать.

Однажды утром в камеру вошел Чушкин. Он был в приподнятом настроении, его так и распирало самодовольство.

— Собирайте свое барахло, — распорядился он. — Отправим вас в тюрьму, хотя, конечно, стоило бы всех поставить к стенке.

Никто из нас не ответил ему. Все стояли молча и думали об одном и том же.

— А наши уже там? — наконец не выдержал кто-то.

Взгляды всех арестованных устремились на жандарма. Его глаза зло сверкнули, гримаса раздражения скривила лицо. Поняв, какого ответа мы ждем от него, Чушкин отступил к двери и ехидно усмехнулся.

— Смотри-ка, — с издевкой сказал он, обращаясь к стоящим поблизости жандармам. — Я об их благе пекусь, сам лично ходил хлопотал у прокурора, а они меня даже поблагодарить не соизволят.

И на этот раз нам не удалось получить ответ на мучивший всех вопрос. Собрав свои немудреные пожитки, мы стали по одному выходить из камеры в коридор. Захватили с собой и вещи наших исчезнувших товарищей. Совсем недавно, когда всех нас, схваченных в различных районах области, везли в штаб жандармерии, мы с трудом помещались в кузове грузовика. Сейчас же мы довольно свободно разместились в простой крестьянской повозке. Один из жандармов уселся впереди, рядом с возницей. Остальные охранники шли по обе стороны повозки. Сначала нас везли по главной улице, затем у городских часов свернули к тюрьме. Мы жадно смотрели вокруг, на обычную мирную жизнь города. Встретившись с нами взглядами, прохожие невольно отворачивались и ускоряли шаг. Нами владело какое-то странное чувство: неужели можно вот так свободно гулять по улицам и не напрягаться внутренне при встрече с жандармом? За два месяца, проведенных в жандармском застенке, мы совсем забыли, что за его пределами продолжается мирная жизнь. Хотелось крикнуть во весь голос: «Люди, опомнитесь! Как вы можете улыбаться, когда рядом с вами буквально в центре города гибнут патриоты, виновные лишь в том, что они боролись за свободу болгарского народа! Откройте глаза — и вы увидите реки крови, прислушайтесь — и вы услышите стоны истязаемых…»

Через несколько дней после перевода в городскую тюрьму в коридоре нашего крыла поднялся необычный шум, зазвенели ключи, заскрежетали открываемые замки, захлопали массивные двери.

— Живо выходи на свидание, — распорядился появившийся в дверях охранник.

— Всем, что ли? — спросил кто-то из нас.

— Раз не называю фамилий, значит, все отправляйтесь.

Мы с готовностью стали выходить из тесных одиночек, в которых в связи с нехваткой места помещалось по четыре-пять человек. С волнением, с трудом сдерживая радостные улыбки, ожидали мы, когда нас поведут в помещение для свиданий. Неужели и вправду дожили до этого дня, когда наконец увидим своих? Неужели после стольких мук и страданий услышим голоса родных и близких, услышим хоть какие-то новости из оставшегося где-то далеко в прошлом мира? Еще находясь в штабе жандармерии, мы с надеждой думали, что в городской тюрьме будем пользоваться чуть большей свободой. Но и с переводом сюда наше положение почти не изменилось. Как находящиеся под следствием, мы были изолированы от остальных заключенных. На прогулку нас выводили, когда остальных узников уже развели по камерам. Дни вновь проходили в неведении и тревогах. А как хотелось услышать хоть что-нибудь о победах Красной Армии, о продолжающейся борьбе партизан и, самое главное, о судьбе наших исчезнувших товарищей. Может быть, другие заключенные знают, что произошло с ними? Однако время шло, а получить весточку все не удавалось. И вот наконец свидание!

— Что скажем, если спросят о наших? — задал кто-то мучивший всех вопрос.

Улыбки застыли на лицах. Как можно было, пусть даже на миг, забыть, что и нас могут спросить об исчезнувших товарищах? Мы шагали по длинному тюремному коридору под гнетущий аккомпанемент шаркающих о бетонный пол деревянных подошв. Предстоящее свидание уже не радовало никого. Нас ввели в помещение для свиданий и выстроили у внутренней решетки. В трех метрах, за такой же решеткой, стояли наши родные и близкие. В коридоре между двумя решетками неторопливо прохаживался охранник. Многие из стоявших у противоположной решетки людей со страхом всматривались в наши лица, ища и не находя тех, ради кого они пришли сюда. Страх и надежда читались на их лицах. Они все еще терпеливо ждали, что вот-вот появятся и остальные арестованные. Но напрасно они вглядывались в закрытую дверь.

Среди нас не было Митко, Янаки, Димчо, Стояна, Женды… «Где они?» — со страхом вопрошали десятки устремленных на нас глаз.

— Возможно, их отправили в другую тюрьму, — отвечали мы и опускали головы.

— Но ведь вы были вместе? — снова спрашивали нас. — Так где же они?

— Не знаем.

— В народе говорят, что они роют колодцы где-то в районе болот. Брат Георгия Джендова ездил туда, но никого не обнаружил. Наверное, их где-то держат тайно, не знаете ли, где именно?

— Какой-то жандарм утверждал, что они строят дороги в горах. Правда ли?

— Возможно, — отвечали мы.

— А я слышал, что их отправили далеко от наших мест, — раздался еще чей-то тревожный голос. — Где-то возле Видина осушают болота.

— Может быть, — вновь неопределенно отвечали мы и с нетерпением ждали окончания свидания, чтобы скрыться, уйти от вопросов, на которые мы не могли дать никаких утешительных ответов.

Родные и близкие наших исчезнувших товарищей пытались найти хоть какие-нибудь их следы. Они обивали пороги больших и маленьких начальников. Но те, кто знали и должны были сказать им правду, или отмалчивались, или, безжалостно взирая на безысходное горе людей, нагло заявляли: «Живы они, все вернутся, когда придет время».

Вскоре появились и стяжатели, готовые погреть руки на чужих несчастьях. Объявились «адвокаты», выдававшие себя за близких друзей капитана Русева, Косю Владева или других влиятельных представителей власти. За «скромное» вознаграждение они брались разузнать обо всем и, где надо, похлопотать. И люди платили, не скупясь. А затем с надеждою ждали, но всякий раз оказывалось, что сердобольному ходатаю не хватило полученных денег, чтобы как следует умастить своих влиятельных приятелей, и что для успешного завершения дела необходима еще одна кругленькая сумма.

Не упускали случая поживиться за чужой счет и положить в свой карман лев-другой и доблестные вояки капитана Русева. Один из них, какой-то Павел или Стоян, — впрочем, это не имеет значения, — специально наведался в село Рыжица. Уж он-то прекрасно знал, что Иван Киряков, один из самых деятельных ятаков отряда, уже больше недели лежит вместе с другими двадцатью двумя казненными в общей могиле близ села Топчийско. Но это не помешало ему, словно доброму вестнику, заявиться в дом Киряковых. Супруга Ивана встретила его как положено, тут же накрыла на стол — да и как иначе, ведь она надеялась узнать у гостя, где находится ее муж.

— Все тебе расскажу, — не скупился на обещания жандарм. — Дай мне только восемь тысяч левов для передачи твоему мужу, и все тебе расскажу.

Но уж слишком груба была ложь: жена Ивана быстро поняла, с какой целью заявился к ней в дом жандарм. Однако женщина и виду не подала, лишь ответила:

— Откуда такие деньги, у нас их никогда и не было.

Позднее появился еще один гость, более скромный, чем первый. Этот готов был раскрыть тайну исчезновения Ивана всего лишь за пятьсот левов.

Нашелся среди жандармов и земляк бесследно исчезнувших патриотов. Появившись в родном краю, он беззастенчиво заявлял их близким: «Живы ваши, не беспокойтесь». Люди жадно ловили каждое его слово и не знали, как и отблагодарить за добрые вести. Россказни жандарма охотно принимались всеми за чистую монету, да и как иначе — не чужой все же человек, земляк. На столах тут же появлялось вино, закуска, хозяева принимались хлебосольно потчевать дорогого гостя. «Свой» человек пил вволю, ел досыта и продолжал рассказывать небылицы. «Не тревожьтесь о своих, — успокаивал он собравшихся. — Живы они и здоровы. Живут себе в горах, как у бога за пазухой: и не жарко, и воздух чистый». Когда пришел первый день свободы, именно этот человек повел несчастных матерей к городской площади, чтобы якобы позвонить оттуда по телефону и узнать, с каким поездом приезжают их сыновья. У него даже хватило наглости проводить поверивших ему женщин до вокзала. Только там они узнали правду, и одна за другой повязали черные косынки.