Читаем без скачивания Пятиэтажная Россия - Евгения Пищикова

Как не понять печаль застенчивой женщины. Самыми главными предметами в любой добропорядочной квартире многие годы были Телевизор и Холодильник. Это отец и мать всех вещей в доме, и они находились между собой в некотором идеологическом споре. Сначала в соревновании важным было первенство («Вот встанут на ноги наши молодожены, купят сперва телевизор, а потом и холодильник…»), затем, уже в восьмидесятые, основное значение приобрели количественные показатели. Согласитесь, если в одной семье три телевизора и один холодильник, а в другой — три холодильника и один телевизор, то семьи эти имеют прямо-таки полярные жизненные философии. Телевизор — символ светскости, но и общинности; готовности семьи к новой информации и новым впечатлениям, но и согласия строить свой уклад и домашние ритуалы вслед за Программой. А холодильник — символ замкнутости, закрытости. Абсолютное вещевое воплощение отгородившейся от государства семьи — это закрытый холодильник, набитый «закрытыми» на зиму банками с собственными продуктовыми запасами.

Положение этих великих вещей в доме тоже показательно. Телевизор стоит на видном месте — и это обстоятельство даром для него пройти не могло. В течение тридцати лет всякий уходящий из семьи муж оставлял ключи на телевизоре — как бы передоверяя ему свои функции руководства домочадцами. Оставлял на видном месте! Рядом со всеми прочими домашними сокровищами, стоящими на телевизорной крышке — шкатулкой с «золотом», вазой, часами.

А вот русский холодильник — всегда был гол как сокол. Снаружи, разумеется. Обратите внимание, насколько печальна прокатная судьба большинства сериалов, снимающихся по западным лицензиям — в силу некоторых обязательств перед владельцами копирайта, телевизионщики вынуждены выстраивать домашние интерьеры будто бы типичной российской семьи в атлантическом стиле. Диван посреди комнаты, на холодильнике — ворох записок, пришпиленных магнитами. Маленькое несовпадение с житейской правдой, бывает, рушит всю задушевную атмосферу ситкома. Русский обыватель диван на юру не ставит и ерунды на холодильнике не пишет. Он любит, чтобы все было по правилам. Если в банке лежат шпроты, то на банке и написано — «Шпроты». А если в холодильнике лежит колбаса и огурцы, то почему на нем должна висеть записка: «Доброе утро, любимая»? Никакой любимой там пока что нет.

Так год за годом складывались отношения главных вещей дома, и складывался статусный набор благополучного обывателя. Основу его составляли вечные вещи.

Советский человек верил в долгую жизнь вещи, в то, что она долговечнее хозяина и предназначена хранить память о нем. Срок жизни советского статусного предмета — 25–30 лет. Качество предмета при этом не обсуждалось. Об этом много писали, и мне не хочется повторять давно обдуманное — действительно, машина была просто машиной (не важно какой), телевизор — просто телевизором. Это высшая степень телесно-духовного обладания вещью — с таким безусловным доверием, с такой верностью относятся к сокровищу, драгоценности, реликвии.

И вот такими-то расслабленными, с ленивыми улыбками на устах, мы вывалились в девяностые годы.

«Меняю комнату в перспективной (!) двухкомнатной квартире и новый автомобиль ВАЗ-21063 на отдельную квартиру или дом в ближайшем Подмосковье».

«Трехкомнатную квартиру (станция м. Сокольники) плюс автомобиль ВАЗ-21093 меняю на трех-четырехкомнатную в Центре».

«Представительский автомобиль „Татра-613“, в отличном состоянии, цвет серый металлик, пробег 60 тыс. км. На однокомнатную квартиру».

«Новый автомобиль ВАЗ -21043 (экспортный вариант) меняю на квартиру в районе Юго-Запад».

«Спальню Д-10, жилую „Хеда“ (Румыния), кухню „Елена“ (ЧСР) в упаковке и двухкомнатную квартиру меняю на четырехкомнатную квартиру, желательно в районе метро „Курская“, „Таганская“».

Это обыкновенные частные объявления, типичные объявления, размещенные в 1992 году в газетах «Ва-банкъ» и «Обо всем». То были последние годы, когда люди знали свою мебель по именам, и первые годы потребительского ученичества — искаженная ценность вещей-сокровищ сыграла с нами премилую шутку.

Неожиданно выяснилось, что продуктовые запасы, в истерике сделанные многими и многими семьями, стоят больше, чем совокупная стоимость всех крупных «вечных» предметов в доме. А мы-то прожили всю юность в уверенности, что импортные сапоги могут и даже должны доставаться нам за сто двадцать рублей (т. е. за месячную зарплату), и, следственно, одна пара сапог стоит шестьдесят килограммов говядины.

Потом мы сообразили, что самая дешевая кормежка в мире — это бананы и куриные окорочка … А ведь думали, что курица — самая праздничная, самая торжественная еда. Что уж там о бананах-то…

Машина была несбыточной мечтой, а квартиры доставались бесплатно. Чего ж не поменять-то? Тем более что начало девяностых годов было время всесоюзной мены: меняли «кухню на две кровати или телевизор», «автомобиль „тойоту“ на дачу. Дом в ближнем Подмосковье (до 50-ти км)»; «недостроенный двухэтажный дом в Сочи на автомобиль ВАЗ 2109», «новый арабский холл (четыре предмета, велюр, дерево), арабскую кушетку, телевизор „Голд Стар“ на автомобиль ВАЗ».

И у каждого интеллигента был свой вагон сахара, обещанный деловым, «поднявшимся» другом в жарком кухонном разговоре, за то или иное благое дело. Да, да — по бартеру. Вагон сахара. Он вот-вот должен был прийти, он просто где-то затерялся на просторах страны, возле станции, скажем, Лабытнанги, случайно не туда перевели стрелку, но документы все в порядке, вот даже путевой лист мне недавно показывали. И когда он придет, начнется другая жизнь — вагон сахара можно поменять на трехлетнюю «девятку». Возможно, даже и вишневую.

А потом стали волнами наплывать другие объявления — куплю. Куплю — все! Живое, дышащее бабло выбросилось на рекламные страницы, легкое дыхание бабла кружило голову.

«Куплю часы „Ролекс“, новую автомашину, гараж, дачу, квартиру, мебель, видеотехнику». Куплю весь набор сразу. Давайте скорей, что там у вас есть?

«Куплю новые японские — видео, телевизор, двухкассетник, музыкальный центр, микрокассетник; импортные — холодильник, стиральную машину, кухонный комбайн, кассеты, печь СВЧ, тостер, женский трикотаж (52-й размер), мебель, кухню, спальню, столовую, бензопилу, прибор ночного видения, рецепт изготовления обливных дубленок, рог носорога, бомбоубежище или подвальное помещение (в Красногвардейском, Пролетарском, Советском районах)». Объявление, между прочим, подлинное. Настоящий маленький памятник времени.

Кроме того, газеты рекламных объявлений 92-го года дышат напряженным ожиданием нового чудесного товара — мобильного телефона. Телефонов в России еще нет (разве только в совершенно заоблачных сферах), нет даже и пейджеров, но видно, что в воздухе уже клубится идея телефона.

«Куплю рации».

«Продам электронный спутник делового человека — миниатюрный радиопередатчик с контролем на УКВ-приемнике и электронные отпугиватели комаров».

«Конверсируемое предприятие заключает договора на 1992-й год на изготовление портативных приемо-передающих радиостанций для личного пользования, диапазон частот 26970-27000 кГц, дальность устойчивой связи в прямой видимости 3 км, питание от аккумулятора».

«Возьму в аренду телефонный номер в районе ж/д станции Калитники».

«Воспользуюсь услугами мастера, способного увеличить радиус действия радиотелефона (900 МГц) до 2 км, или усилить мощность специальной выносной комнатной антенны к нему».

Понемногу проявляются главные предметы времени — сосредоточия всеобщего желания. Все ждут грядущих телефонов, все требуют от телевизоров наличие волшебной функции ПАЛ/СЕКАМ, все хотят новую автомашину «девятку» (ВАЗ-2109), цвет вишневый или мокрый асфальт. Все спрашивают видеотехнику «Санье» («пульт в целлофане»).

А в 95-м году в элегантном журнале мне заказали материал о молодых авантюристах, стремящихся половчее и побыстрее пройти свой «путь наверх», и оттого старающихся показаться значительнее и богаче, чем есть на самом деле.

Я познакомилась не то чтобы с новыми людьми (тип вполне известный и понятный, тип молодого Растиньяка), а с новыми вещами. Вернее, с новым способом их использовать. Впервые увидела вещи-понты, вещи «на вынос», для парада, иллюзорные вещи. Поддельные телефоны Vertu, ботинки, покрашенные лаком для ногтей «под крокодила», костюмы и платья, купленные в знаменитых в те годы стоковых комиссионках «Второе дыхание» и «Вторая жизнь», автомобили, которые молодые гаеры брали на день или на ночь в автомобильных ломбардах — по дружбе и под залог единственных дорогих часов, имеющихся в этой блестящей компании. То было нежное беззащитное брюшко богатенькой Москвы.

Новые ломбарды и новые комиссионки поразили меня. В 1995 году в частном ломбарде можно было заложить машину, офисную мебель, зажим для галстука, сам галстук, если он стоит более ста долларов, обстановку гостиной, вечерние платья жены, сотовый телефон. Эти заведения были грамотными и мобильными инструментами оглушительного разорения, стремительного жизненного краха. Всякая вещь, сданная в ломбард, как-то теряет лоск, выглядит сиротливо — так, по крайней мере, мне всегда казалось в старом, традиционном, советском ломбарде. Обручальные кольца, серебряные ложки… Вещи-сироты, вещи с прошлым. Не то в новом, частном — удивительно, но все эти тряпки, все эти декорации богатства гляделись победительно. Сиротой был разоренный скоробогач, это он казался человеком с печальным прошлым. А его имущество — игрушки, тряпье — не теряло бравого вида. Оно победило слабого хозяина, не далось в руки неудачнику. Наши старые, вечные, советские вещи, за которыми мы гонялись, за которыми охотились, которые завоевывали, платили нам нерушимой верностью. А теперь вещи завоевывают нас — с азиатским коварством. И требуют верности.