твоему брату подкинул? Не она? И после настучала куда следует.
– Откуда вы… – Арина опешила не столько от вмешательства Пахомова, сколько от непривычной его разговорчивости.
– Мир тесен. Ты же и машину его, и, – ППШ усмехнулся, – пакет с белым порошком на все мыслимые следы обработала, так?
– Не совсем я, но… так.
– Пальцы ее на пакете есть?
– Есть… – медленно проговорила Арина, вдруг сообразив, куда клонит начальник.
– Ну и берите ее за распространение, – усмехнулся он. – Тоже чужая поляна, но для начала сойдет. Дальше что-нибудь придумаешь.
Придумывать не пришлось.
* * *
Существо металось по допросной от стены к стене, не как человек, пусть даже в припадке ярости, как клубок взбесившихся кошек. Волосы поднялись дыбом, как иглы у дикобраза, челюсти выдвинулись вперед, губы растянулись, обнажая очень белые зубы. Сползшая с плеч ветровка повисла на локтях, стянула их, выворачивая руки так, как у человека не бывает. На костяшках сжатых кулаков побелела от напряжения кожа. На правой скуле красовалась свежая ссадина, вздернутую верхнюю губу покрывали потеки начинающей запекаться крови.
– Почему наручники спереди? – тихо, но сурово спросил из-за Арининого плеча полковник Красуха. – Первый день замужем?
Арина потрогала царапину на шее и порадовалась, что вопрос относился не к ней.
– Да нет, Илья Германович, как можно, – абсолютно спокойно ответил Мишкин. – Как положено брали, руки назад. А уж когда усадили, перестегнули, иначе как?
– К столу надо было пристегнуть!
– К столу? – почти насмешливо переспросил Мишкин.
– Ну к стулу, – уже более миролюбиво заметил его начальник.
– К нему, пожалуй, пристегнешь. Разве что четырьмя парами наручников к разным ножкам каждую конечность. Но кто бы мог подумать…
– Илья Германович, – вмешалась Арина, – это моя вина. С операми она разговаривать не стала. Сидит, молчит, как будто их и нет. Вот я и решила сама. Стас прав. Кто бы мог подумать. Лично я такого никогда не видела.
– Почему не скрутили? Почему так оставили?
– Так любопытно же, что дальше будет, – весело сообщил Мишкин, словно бы начальственный выговор относился вовсе не к нему. – И, опять же, если она придуривается, быстро устанет, ну или надоест бешенство изображать, а вот если в самом деле…
– Психиатра-то хоть вызвали?
– Скоро прибудет. Еще и потому вязать не стали, пусть поглядит в, так сказать, естественной форме.
Существо посмотрело в их сторону, на мгновение замерев и оскалившись еще сильнее. Арина поежилась. Взгляд был такой, словно между ними и допросной не было вовсе никакой преграды.
Собственно, это была не допросная, а комната для опознаний – одна из немногих в городе с односторонним стеклом, Красуха очень ею гордился. И с задержанной Адой решили поработать именно здесь. Чтоб можно было и со стороны понаблюдать за мимикой и прочими проявлениями эмоций. Тело всегда выдает куда больше, чем любые ответы – или их отсутствие.
Понаблюдали, да.
Приволокли стол, три стула, усадили Аду. Она демонстрировала полное безразличие к происходящему. Как, собственно, на протяжении всего процесса.
– Вы задерживаетесь по подозрению в покушении на убийство…
Хоть бы бровь дрогнула! При том, что изначально ей сообщили о «подозрении в сбыте наркотических веществ». Про покушение на убийство Мишкин бросил наудачу – минут через пятнадцать глухого безжизненного молчания, надеясь хоть чуть расшевелить задержанную. Вотще.
Пока надевали наручники, пока везли, пока Мишкин с Молодцовым в импровизированной допросной пытались ее хоть немного разговорить – она молчала и вообще никак не реагировала. Ни на вопросы, ни на замену обвинения, ни даже на обязательное предупреждение о праве на вызов адвоката.
Но стоило в комнате появиться Арине – в то же мгновение бесчувственная недвижная кукла превратилась в то существо, что металось сейчас за односторонним стеклом. Сорвавшись с места – стул с грохотом врезался в противоположную стену – Ада одним прыжком перемахнула через стол и даже успела накинуть Арине на шею цепочку стягивавших кисти наручников, пытаясь задушить. Ухитрилась еще и сдвинуться вбок, чтобы цепочка пришлась на горло – стоя лицом к лицу, душить неудобно. Арина только и сумела мотнуть головой назад, но почувствовала – попала. Так ее учил – давно, еще в начале ее питерской службы, Корнеев: если нападающий обхватил тебя сзади – бей затылком, удар по носу вызывает те самые знаменитые «искры из глаз». Нос – чувствительная штука. Попала ли она Аде именно в нос – неизвестно, судя по окровавленной физиономии – попала. Но как минимум это дало возможность не то скользнуть, не то упасть вниз и, ободрав ухо и шею, вывернуться из железной петли. Опера чуть не ногами оттолкнули ее к двери, попыталась схватить Аду, но та царапалась, кусалась, размахивала скованными руками, как гигантским кастетом…
Наружу Арина так и выбралась – на четвереньках. Стас с Молодцовым выскочили следом, оставив Аду бесноваться в одиночестве.
– Интересно, она действительно сумасшедшая? – хмыкнул Мишкин.
– Не обязательно. Я, пожалуй, сказал бы, что скорее нет, чем да.
Судебного психиатра звали Маратом Максимовичем Малиновским. Когда Ада начала бесноваться, вызвали не «скорую», а сразу его. Молодой, не старше сорока, он, однако, уже успел обзавестись небольшим круглым животиком и пухлыми щечками, на которых от улыбки появлялись мягкие уютные ямочки. И весь он был – мягкий и уютный. И за спиной его называли не МММ, как можно было бы предположить, а «мамочка». В маленьких серо-голубых глазках под нависшими, как будто припухшими веками плясали веселые чертики.
– Думаете, она вменяема? – спросила Арина.
– Надо поработать еще, но я, пока к вам ехал, посмотрел запись допроса – до вашего, то есть, Арина Марковна, появления. И да, вменяемость весьма возможна, даже, я сказал бы, вероятна.
– И вот это вот все, – она мотнула головой в сторону одностороннего стекла, за которым все так же металась яростная тень. – Это… нормально?
– Душенька, у девочки вся жизнь одномоментно рухнула. И ярость – одна из возможных реакций. У вас тут, я слышал, одна из потерпевших прямо во время допроса впала в… неадекватное состояние. Вы же не считаете ее… ненормальной?
Похоже, он не только запись допроса успел посмотреть, но и вообще войти в курс дела. Или, может, про Элю Семину он и до того знал? Сколько в городе психиатров?
– Она ребенка потеряла.
– А эта девочка потеряла, насколько я понял, мать, которую, видимо, считала центром своей жизни. И новым центром кристаллизации помыслов сделала месть вам. Если я правильно уловил общую ситуацию.
– Правильно, – усмехнулась Арина. – Имели место разные… эксцессы. Причем сперва она нападала на меня, а потом, когда мать ее умерла – мы ведь даже не знали, что
