Читаем без скачивания Разгневанная земля - Евгения Яхнина

Гонведы слушали Кошута затаив дыхание и бурно отозвались на его призыв. Они рвались в бой, недоумевая, почему их держат в бездействии у самой границы…

Убедившись в готовности солдат защищать свободу Венгрии, Кошут созвал военный совет. Однако никто не решался взять слово.

Кошут обвёл глазами офицеров и остановился вопросительно на Гёргее:

— Может быть, вы, майор, выскажете своё мнение?

Гёргей неторопливо поднялся и сказал:

— Я не рекомендовал бы торопиться с принятием решения. Надо как можно скорей сформировать собственное регулярное войско. Ничто не должно отвлекать нас от этой главной задачи, от которой зависит судьба всего венгерского народа. В настоящий момент наши войска состоят в основном из ополченцев. Это ненадёжные солдаты. К тому же неприятель сможет выставить против нас вдвое более сильную армию.

— А как расцениваете вы энтузиазм солдат, свидетелем которого мы были сегодня, когда я говорил о предстоящем выступлении? — спросил Кошут.

— Энтузиазм был большой… Однако от него останется очень мало после трудных переходов, перед лицом сильного неприятеля, под дождём снарядов. Необстрелянные солдаты легко теряют мужество и поддаются панике, увлекая за собой и обученных солдат.

Кошута изумил такой ответ.

— Что же, по-вашему, мы рискуем потерять людей?

— О нет, этого опасаться не следует. Ополченцы-то во всяком случае уцелеют. Гарантией служат их крепкие ноги: они ринутся назад с такой поспешностью, что за ними никто не сможет угнаться.

— И вы считаете, что у нас нет шансов на победу?

— Есть один: если защитники Вены сами предпримут энергичную вылазку, тогда Виндишгрец не сможет двинуть в бой свежие силы и обратить против нас жерла своих пушек. Впрочем, насколько мне известно, многие командиры, обладающие большими знаниями, чем я, высказываются за этот поход. И, если правительство согласится с ним, я выполню свой долг. Сомнения и колебания допустимы лишь до той поры, пока не принято решение.

И решение было принято.

Кошут от имени Комитета защиты отечества отдал приказ по армии: венгерские войска направляются на помощь восставшей Вене. Действовать надо спешно, чтобы оказаться у стен Вены раньше, чем Виндишгрец успеет пополнить свои силы австрийскими дивизиями, занятыми усмирением повстанцев в Италии и Чехии.

Независимость суждений Гёргея, смелость и решительность, проявленные им в боях с хорватами у Озора, внушили Кошуту уважение и доверие к нему. Правда, Гёргей недооценивает патриотического подъёма ополченцев. Но это, несомненно, потому, что сам он бывший кадровый офицер австрийской армии, где воодушевлению солдат не придают значения… Гёргей к тому же превосходный организатор. Он скорее и лучше других командиров создаст дисциплинированную армию. У генерала Мога огромный военный опыт. Но, в отличие от Гёргея, он чувствует себя скованным присягой австрийскому императору… Можно ли рассчитывать на стойкость Мога в предстоящих боях?

С присущей ему откровенностью Кошут поделился своими сомнениями с Гёргеем.

— Вы, майор, будете рядом с главнокомандующим… Я надеюсь, что он не дрогнет при встрече с австрийскими генералами…

— Всей душой я ненавижу австрийцев с их спесивыми генералами.

— Вот поэтому-то я решил назначить вас ближайшим помощником Мога. Он будет охотно прислушиваться к вашему мнению и предоставит вам самостоятельность там, где она будет вам нужна. Могу я на вас рассчитывать?

— Если со стороны генерала Мога не будет возражений, я к вашим услугам!

28 октября венгерские войска наконец переправились через Лейту, форсировали реку Фиш и заняли возвышенность у берега реки Швехаты.

Гёргей приказал зажечь сигнальные костры и поддерживать в них огонь всю ночь. Венгры напряжённо прислушивались, ожидая, что в ответ на их сигналы загрохочут орудия из осаждённой Вены. Но оттуда доходили лишь отзвуки вялой перестрелки.

Генерал Мога отдал приказ: с рассветом начать общий штурм города Швехата — подступа к Вене.

Глава восьмая

Генерал Бем

Гроб утопал в цветах. Мелкие ярко-красные астры перемежались с пышными белыми гвоздиками и пунцовыми георгинами. Они обвили гирляндами некрашеный буковый гроб и, свисая с катафалка, образовали трёхцветные знамёна свободной Венгрии. Революционная Вена хоронила одну из первых жертв октябрьского восстания — Франца Калиша. Австриец, он пал за свободу венгров. Вена восстала, защищая свободу и независимость Венгрии.

С траурными повязками на рукавах шли отряды Академического легиона, национальной гвардии, пехотные части гарнизона, перешедшие на сторону инсургентов, артиллерия. Эти воинские соединения замыкала пёстрая колонна добровольцев из рабочих предместий, недавно отозвавшаяся на призыв генерала Бема.

Иожеф Бем был старый польский революционер, отличившийся в наполеоновских войнах и обогативший свой военный опыт участием в польском восстании 1830–1831 годов. Осенью 1848 года Бем прибыл в Австрию и принял участие в баррикадных боях восставшей Вены. Комитет безопасности назначил его помощником Мессенгаузера по обороне Вены, и командующий национальной гвардией охотно прислушивался к голосу Бема.

Новые пролетарские отряды национальной гвардии Бем назвал «летучими» или «подвижными» гвардейскими отрядами. В них входили рабочие, ремесленники, люди разных профессий. Примкнули сюда и солдаты, в своё время отказавшиеся стрелять в инсургентов и за это заключённые в тюрьмы, откуда их только что освободили.

Выглядели «летучие гвардейцы» очень живописно. Солдат-перебежчик в австрийской форменной фуражке шёл рядом со студентом в берете или в широкополой шляпе, какие носили революционеры в Италии. Нога в ногу с ремесленником, не успевшим сбросить кожаный фартук, шагал молодой рабочий в соломенной шляпе, видавшей виды и утратившей первоначальный цвет. Возвышаясь над рядами, торчал на чьей-то голове фригийский колпак. Обуты по-разному: одни в сапогах или штиблетах, другие в ботфортах, некоторые в башмаках на босу ногу. За гвардейцами шли небольшие отряды кавалеристов в блестящих касках с загнутыми краями.

За войском двигались толпы невооружённого венского населения. В первых рядах шли Каталина, Берта и Карл Мюллер. Берта, не стесняясь, плакала навзрыд. Первая её любовь к красивому студенту давно прошла, но она по-прежнему считала господина Калиша лучшим из лучших людей, и его ранняя смерть повергла её в полное отчаяние.

Лицо Каталины, напротив, было сурово, глаза сухи. Она молча, сосредоточенно глядела перед собой, но ничего не видела. Снова и снова переживала она мысленно всё то, что произошло в последние дни.

Она ежедневно проводила по нескольку часов у ворот больницы, получая скудные сведения о состоянии здоровья Франца. Нагноившаяся рана вызвала заражение крови. К нему никого не пускали. В то утро, когда Каталине сообщили о его смерти, она не сразу поняла. Как! Франц умер? Не может быть! Сестра милосердия внимательно и с участием посмотрела на Каталину: «Он не стонал, не жаловался, фрейлейн, хотя очень страдал. За несколько минут до смерти он попросил пить. Я наклонилась к нему, поднесла воду, он взглянул на меня своими большими голубыми глазами — словно осветил всё вокруг! — и прошептал: “Пусть моя кровь будет последней пролитой кровью!” Он не успел выпить воды, откинул голову на подушку и затих навсегда».

Перед глазами девушки проходили картины недавнего прошлого, вся её жизнь в Вене. И всюду был Франц. Все его уважали и любили. А он полюбил её, простую, необразованную девушку. Она догадывалась о его любви, но узнала о ней лишь теперь, когда его уже нет на свете. Больше никогда не услышит она его голоса. Страшное слово «никогда»! А ещё совсем недавно Франц говорил ей: «Вы улыбаетесь, я заглядываю в ваши бездонные глаза — и всё улыбается вокруг, всё радуется. Разве вы не видите, что нам улыбается кучер фиакра и даже его лошадь? И не кажется вам, что эта бездомная собака, которой я вчера бросил корку хлеба, тоже улыбается нам?»

Процессия подошла к кладбищу. Гроб поднесли к открытой могиле. Медленно приблизился к ней генерал Бем, и гул одобрения пронёсся по рядам, так популярно уже стало его имя.

В наружности Бема не было ничего выдающегося. Скорее его можно было принять за человека заурядного: круглое загорелое лицо с мелкими чертами, невысокий лоб, прихрамывает на правую ногу. Остро глядящие серые глаза сидят глубоко, над ними нависли седеющие брови. Но стоило Бему заговорить, как мгновенно все были покорены. Он говорил горячо, убедительно, кратко, без лишних слов и цветистых сравнений.

— Мы хороним сегодня одного из главных деятелей венского студенческого движения… Перечислять заслуги Франца Калиша я не буду. Они всем хорошо известны… Когда мне сообщили вчера, что студенческий легион хочет устроить общественные похороны, я тотчас отправился к его родителям, чтобы выразить им соболезнование от имени защитников Вены. Но дом их оказался пуст, — они покинули город в первый же день восстания вместе с другими приверженцами монархии. Тогда сердце моё наполнилось отеческой нежностью к студенту, так решительно порвавшему со своей средой. И в ту именно минуту я подумал о вас, летучие гвардейцы! Разутые и голодные, вооружённые чем попало, вы идёте в бой не для того, чтобы охранять свою личную собственность, которой у вас нет, а во имя дела свободы!